Водный барон. Том 3 (СИ) - Лобачев Александр

— Часа два, — ответил Кузьма. — Может, три. К вечеру закончим. А завтра утром… — он замолчал.

— Завтра утром запускаем, — закончил я за него.

Кузьма кивнул медленно:

— Да. Запускаем.

Мы смотрели на Зверя. Он стоял в полумраке трюма. Огромный. Тёмный. Молчаливый.

Готовый.

Ждущий огня.

Работа продолжалась.

Кузьма присоединял шток толкача к кривошипу — сложному устройству из железных рычагов, осей, подшипников.

Кривошип преобразовывал прямое движение толкача во вращательное движение колеса.

Я помогал. Держал детали. Подавал снасть. Затягивал болты.

Работа была медленной. Кропотливой. Каждый болт нужно было затянуть правильно — не слабо, не сильно. Каждая ось должна была вращаться свободно, но без люфта.

Кузьма работал сосредоточенно. Руки дрожали, но делали точно.

Я смотрел на него и думал:

«Он умирает на ногах. Отравление не прошло. Тело разрушается изнутри. Свинец въелся в кости, в мозг, в жилы».

«Но он не сдаётся. Работает. До конца».

«Почему? Зачем?»

«Потому что это его Зверь. Его детище. Он создал его. Он не может бросить его недоделанным».

Прошло два часа, может, три. Наконец Кузьма выпрямился:

— Всё. Готово. Кривошип установлен. Колёса подключены.

Он взял рычаг, провернул колесо вручную.

Колесо повернулось. Медленно. С усилием. Но повернулось.

Кривошип двинул шток. Шток втолкнул толкач в нутро.

Потом обратно. Толкач вышел, шток вернулся, колесо продолжило вращаться.

Устройство работало.

— Красота, — прошептал Кузьма. — Чистая красота механики.

Он повернулся ко мне:

— Мирон, это последнее. Зверь полностью собран. Все детали на местах. Всё подключено. Всё готово.

Он сделал паузу:

— Завтра мы дадим ему огонь. И посмотрим, что получится.

Я кивнул:

— Завтра.

Мы вылезли из трюма.

Солнце садилось. Небо красное.

Мы стояли на палубе, молча, глядя на закат.

«Последний мирный вечер, — думал я. — Завтра будет либо победа, либо беда. Третьего не дано».

Кузьма вдруг сказал тихо:

— Мирон, если что-то пойдёт не так… Если Зверь взорвётся… Беги. Не пытайся спасти его. Не пытайся спасти меня. Просто беги. Успеешь, может, выжить.

Я посмотрел на него:

— А ты?

Он усмехнулся:

— Я буду в трюме рядом со Зверем. Если он взорвётся — я первый умру. Быстро. Не успею понять.

Он посмотрел мне в глаза:

— Но если он оживёт… Если он пойдёт, поедет, потащит баржу против течения… Тогда мы оба станем свидетелями чуда. Чуда, которое мы создали своими руками.

Я кивнул медленно:

— Да. Чудо или смерть. Завтра узнаем.

Мы разошлись. Кузьма побрёл к своей избе, опираясь на посох.

Я остался на барже ещё немного.

Стоял на палубе, смотрел на воду.

Завтра. Всё решится завтра.

Я сделал всё, что мог. Правильно. Аккуратно. По расчёту. Теперь остаётся только ждать и надеяться.

Я спрыгнул с баржи, пошёл к деревне.

В эту последнюю ночь перед запуском я не спал до рассвета.

Лежал. Думал. Боялся.

И ждал утра.

Глава 30

Пятнадцатый день. Раннее утро.

Я не дождался рассвета. Встал, когда небо только начало сереть. Оделся, вышел.

Деревня спала. Тишина абсолютная. Только ветер шелестел в деревьях.

Я пошёл к барже. Нужно было проверить Зверя ещё раз. Последний раз перед запуском. Убедиться, что всё на месте, ничего не упущено.

Поднялся на палубу, спустился в трюм. Зверь стоял в темноте. Я зажёг лучину.

Свет дрожал, бросая тени. Медь блестела. Железо чернело.

Я подошёл к котлам. Всего их было четыре. Малые, толстостенные, обручённые железом.

Каждый котёл был соединён с общим коллектором своей трубой. Четыре трубы вели к толстой срединной трубе — «общему горлу», как называл его Кузьма. Из общего горла шла одна главная труба к нутру.

Я стоял, глядя на это сооружение, и вдруг меня осенило.

Так. Четыре котла, четыре трубы. Все трубы разные — по длине, изгибу, поперечнику. Они не одинаковые. Их делали из того, что было. Змеевики старые, изогнутые, с разным сечением. Значит, сопротивление потоку в каждой трубе разное. Вода и пар будут идти по пути наименьшего сопротивления. Через одну трубу пойдёт больше, через другую — меньше. Один котёл будет перегружен, другой — недогружен. Напор распределится неравномерно.

Это опасно. Перегруженный котёл может лопнуть, а недогруженный — не даст достаточно пара.

Глеб во мне подтвердил: «Да. Это беда соразмерности. В промышленных котельных для этого используют редукторы, вентили, обратные клапаны. Но у тебя их нет. У тебя просто четыре трубы, наскоро спаянные. Нужно исправлять. Срочно».

Я побежал к Кузьме. Дверь в мастерскую была заперта. Я громко постучал:

— Кузьма! Открывай! Срочно!

Тишина. Потом сонный голос:

— Кто там?

— Я! Мирон! Открой!

Засов сдвинулся. Дверь открылась. Кузьма стоял в одной рубахе, босой, с помятым лицом.

— Что случилось? — спросил он хрипло.

— Котлы, — выпалил я. — Беда с котлами. Трубы от них к коллектору разные. Сопротивление разное. Напор распределится неравномерно. Один котёл перегрузится, другой останется холостым. Это опасно.

Кузьма моргнул. Проснулся окончательно. Лицо стало сосредоточенным.

— Чёрт, — сказал он тихо. — Ты прав. Я не подумал. Я просто соединил, как было сподручно. Не учёл течение воды.

Он схватил посох, пошёл к выходу:

— Идём. Смотреть.

Мы побежали к барже.

Трюм. Кузьма осматривал трубы при свете лучины. Измерял длину на глаз. Прикидывал изгибы.

— Эта труба, — показал он на одну, — короткая. Аршина полтора. Прямая почти. Сопротивление малое. Через неё пойдёт основной поток.

Он показал на другую:

— А эта — длинная. Аршина три. С двумя коленами. Сопротивление большое. Через неё пойдёт мало.

Он выпрямился, потёр лоб:

— Если запустим так — один котёл вскипит за минуту, напор взлетит, взорвётся. Остальные три будут еле тёплыми.

— Что делать? — спросил я.

Кузьма думал. Долго. Смотрел на трубы, на коллектор, на котлы.

Потом медленно сказал:

— Нужен расширитель. Общее горло — я так его называл. Но не просто труба. А бак. Большой бак. Пар из всех котлов идёт в него. Там смешивается. Успокаивается. Напор выравнивается. И из бака уже единым потоком идёт в нутро.

Он посмотрел на меня:

— Это решит беду. Бак — это буфер. Он сглаживает неравномерность. Даже если один котёл даёт больше пара, бак его примет, смешает с остальным, выдаст равномерный поток.

Я кивнул:

— Разумно. Но где взять такой бак? Большой, плотный, выдерживающий напор?

Кузьма оглядел трюм. Смотрел по сторонам. Искал.

Потом указал в угол:

— Вон. Старый бочонок. Дубовый. Серафим использовал под смолу. Вылить смолу, почистить, обшить медью изнутри, врезать патрубки. Получится бак-расширитель.

Я посмотрел на бочонок. Маленький. Килограммов на пять, не больше.

— Хватит? — спросил я.

— Хватит, — кивнул Кузьма. — Для четырёх котлов — достаточно. Главное — объём. Пар расширяется, заполняет бак, напор выравнивается.

Он повернулся ко мне:

— Но это работа. Несколько часов. Нужно почистить бочонок, обшить медью изнутри — от высокого жара дерево обуглится, если не защитить. Нужно врезать восемь патрубков — четыре входа от котлов, один выход к нутру, три запасных под клапаны.

Он замолчал:

— У нас нет нескольких часов. Я хотел запускать сегодня. Утром.

Я покачал головой:

— Нет. Без расширителя нельзя. Риск взрыва слишком высокий. Лучше потерять полдня на доделку, чем взорваться при запуске.

Кузьма посмотрел на меня долго. Потом медленно кивнул:

— Ты прав. Хорошо. Делаем расширитель. Запуск переносится на вечер.

Он вылез из трюма. Я за ним.

Мы притащили бочонок в мастерскую.

Кузьма взял нож, начал выскабливать смолу изнутри. Работа грязная. Смола липла к рукам, к ножу.