Водный барон. Том 3 (СИ) - Лобачев Александр

— Толкаем! — крикнул Кузьма.

Мы толкали. Медленно. Сооружение поехало по каткам. Скрип. Грохот. Катки трещали под весом.

Из мастерской во двор. Через двор к реке. По тропе к причалу.

Полчаса пути. Тяжкого, изматывающего пути.

Наконец — берег. Баржа. Она лежала на воде, привязанная к причалу. Серафим закончил её позавчера. Два слоя обшивки. Войлок между ними. Смола в швах. Внутри — усиление. Балки. Стяжки. Основание под Зверя — толстые дубовые брусья, скреплённые железными скобами.

Серафим стоял на палубе, махал:

— Тащите сюда! В трюм! Я приготовил место!

Мы подкатили сооружение к краю причала. Серафим перекинул толстый брус с баржи на берег — самодельный трап.

— Осторожно! — крикнул Кузьма. — Если уроним — всё насмарку!

Сооружение обвязали ещё одной верёвкой. Один конец перекинули через мачту баржи, создавая самодельный журавль.

Подняли. Медленно. Вершок за вершком. Сооружение повисло в воздухе, раскачиваясь.

Серафим и двое плотников на барже ловили его, направляли.

Опустили в трюм. Тяжко. С грохотом.

Сооружение встало на основание. Серафим и плотники начали крепить его болтами, скобами, распорками.

Час работы. Может, больше.

Наконец Серафим вылез из трюма, вытирая пот:

— Готово. Закреплено. Не ёрзает. Выдержит сотрясение.

Кузьма спустился в трюм, проверил. Дёргал, качал, пытался сдвинуть.

Сооружение стояло намертво.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь топка. Нужна топка под котлами. Чтобы огонь грел их снизу.

Серафим кивнул:

— Уже сделал. Смотри.

Он показал — под котлами была выложена печь из кирпичей. С топкой, с трубой, выходящей наружу. С колосниками для угля.

— Огонь будет греть все четыре котла одновременно, — объяснил Серафим. — Жар пойдёт вверх, равномерно.

Кузьма осмотрел, кивнул:

— Добротная работа. Завтра загрузим уголь. Разожжём. И проверим.

Он поднялся на палубу, посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату.

— Сегодня всё, — сказал он. — Идите, отдыхайте. Завтра… завтра начнётся самое занятное.

Люди разошлись. Я остался один на барже.

Стоял на палубе, смотрел на трюм. Внутри, в полумраке, виднелось сооружение. Медь тускло блестела в свете заката. Железные обручи чернели. Трубы змеились, как внутренности чудовища.

Зверь. Мы построили Зверя. Из меди, железа, дерева, кожи. Из хлама и пота. Из голода и отчаяния. Завтра мы дадим ему огонь. Воду превратим в пар. Пар толкнёт поршень. Поршень закрутит колёса. И либо Зверь оживёт, либо убьёт нас. Пятьдесят на пятьдесят.

Глеб шептал: «Не пятьдесят на пятьдесят. Шестьдесят на сорок в вашу пользу. Ты сделал всё правильно. Проверил швы. Испытал напором. Использовал лучшие припасы, какие были. Закрепил крепко. Шансы на успех выше, чем на провал. Но риск всегда есть. Когда делаешь что-то в первый раз — риск неизбежен. Прими это. И действуй».

Я кивнул.

«Да. Завтра».

Я сошёл с баржи, пошёл к деревне.

Ночь опускалась. Звёзды зажигались одна за другой.

Последняя мирная ночь перед испытанием.

Завтра Зверь либо оживёт, либо умрёт.

Вместе с нами.

Глава 28

Тринадцатый день. Раннее утро.

Я не спал всю ночь. Лежал на нарах, смотрел в темноту потолка, слушал, как бьётся сердце.

Слишком быстро. Слишком громко.

«Сегодня. Сегодня мы узнаем».

Я встал до рассвета, оделся, вышел.

Деревня спала. Тишина. Только ветер шелестел в деревьях, и вода шептала что-то у берега.

Я пошёл к реке.

Баржа качалась на воде, привязанная к причалу. Тёмная, неподвижная. Внутри — Зверь. Спящий. Ждущий.

Я стоял на берегу, глядя на баржу, и думал: «Что если не оживёт? Что если вся эта работа, все жертвы — впустую? Кузьма отравился. Я голодаю. Рыбаки без сетей. Деревня без соли. Долги Пахому, долги деревне. И всё это — ради Зверя, который может оказаться просто грудой бесполезного металла».

Провал будет полным. Окончательным. Люди потеряют веру. В меня. В себя. В будущее…Начнётся развал. Бунт. Каждый за себя. И через месяц деревня вымрет —от голода, холода и отчаяния.

Глеб шептал: 'Хватит. Прекрати накручивать себя. У тебя нет времени на панику. Ты вожак. Ты должен быть спокойным. Уверенным. Даже если внутри всё кричит от страха. Сосредоточься на деле. Не на исходе. На том, что нужно сделать сейчас, сегодня, в эту минуту. Шаг за шагом. Деталь за деталью.

Я выдохнул долго, медленно.

Сейчас нужно установить обручи на нутро. Финальное усиление. Чтобы напор не разорвал медь. Данила сказал — сегодня утром. Огненная посадка.

Япошёл к кузнице.

Кузница была уже открыта. Горн ревел, выбрасывая жар и искры. Данила и Тихон работали — разогревали железо.

На наковальне лежало восемь железных обручей. Длинные полосы, согнутые в кольца, концы сварены. Каждый обруч — поперечником чуть меньше, чем поперечник нутра.

Принцип усадки от жара. Железо разогревается, расширяется, становится чуть больше. Надевается на нутро. Остывает, сжимается, впивается в медь, стягивает её намертво.

Данила увидел меня, кивнул:

— Пришёл? Хорошо. Сейчас начнём. Обручи готовы. Нутро на барже. Тащим обручи туда, надеваем, остужаем.

Я кивнул:

— Сколько времени?

— Часа два на все восемь, — ответил Данила. — Может, три. Зависит от того, как быстро остынут. Торопить нельзя — треснут.

Он взял клещами один обруч, поднял. Железо светилось — тёмно-красное, почти вишнёвое.

— Этот готов. Несём.

Тихон взял второй обруч. Тоже раскалённый.

— Остальные шесть разогреем на месте, — сказал Данила. — Принесём холодными, а там подогреем. Иначе остынут по дороге.

Они вышли из кузницы. Я шёл рядом, держа в руках ведро с водой — для остужения.

К барже шли медленно, осторожно. Раскалённое железо нельзя ронять, нельзя ударять. Искривится — и всё, непригодно.

Баржа. Трюм. Нутро лежало горизонтально на деревянных опорах.

Данила и Тихон подошли с обручами. Жар от железа был чудовищным. Я чувствовал его лицом, даже стоя в трёх шагах.

— Держи, — сказал Данила Тихону. — Я направляю.

Они подняли первый обруч над нутром. Держали клещами с двух сторон.

Медленно опустили. Обруч коснулся меди.

Зашипело. Задымилось. Запах жжёной меди и металла.

Обруч был чуть больше поперечника нутра — на пару пальцев. Он сел сверху, не плотно, с зазором.

— Хорошо, — сказал Данила. — Теперь ждём. Пусть остывает.

Они отступили. Железо начало темнеть. Из вишнёво-красного стало тёмно-красным. Потом бурым. Потом чёрным.

И по мере остывания обруч сжимался. Медленно. Неумолимо.

Зазор исчезал. Железо впивалось в медь.

Слышался звук — тихий, протяжный. Скрип. Стон. Металл напрягался, сопротивлялся, но поддавался.

Я смотрел завороженно.

Расширение и сжатие от жара. Коэффициенты разные у железа и меди. Железо сжимается сильнее. Создаёт чудовищное усилие. Стягивает медь, как обруч бочку. Простое искусство, но действенное. Так веками делали бочки, колёса, ушаты. И теперь мы делаем нутро.

Обруч полностью остыл. Сел плотно. Намертво. Я подошёл, попытался сдвинуть рукой. Даже не дрогнул.

Данила постучал молоточком. Звук чистый, звонкий.

— Хорошо, — сказал он. — Держит. Следующий.

Они принесли второй обруч. Разогретый. Снова надели. Снова ждали остывания.

Потом третий. Четвёртый.

К полудню шесть обручей сидели на нутре. Равномерно распределённые вдоль длины. Железные рёбра, стягивающие медь.

Нутро теперь выглядело полосатым — медь чередовалась с чёрным железом.

Данила осмотрел работу, кивнул удовлетворённо:

— Хорошо. Ещё два — и готово. Отдохнём час, потом закончим.

Они вылезли из трюма, сели на палубе.

Я достал кусок чёрного хлеба — маленький, почти чёрствый. Последний кусок из моих запасов. Разломил пополам, протянул одну половину Даниле:

— Держи.

Данила посмотрел на кусок, потом на меня: