Водный барон. Том 3 (СИ) - Лобачев Александр

«Если оставить сейчас — шов действительно остынет неравномерно. Может треснуть. Вся работа пропадёт».

«Но если Кузьма продолжит — он упадёт. От отравления. От истощения».

Я принял решение.

— Хорошо, — сказал я. — Я доделаю. Давай ложку.

Кузьма посмотрел на меня мутными глазами:

— Ты? Ты не умеешь…

— Ты покажешь. Скажешь, что делать. А я сделаю. Быстро. Отдай ложку.

Кузьма колебался. Потом медленно, неохотно разжал пальцы.

Я взял ложку. Тяжёлая. Горячая. Рукоять обжигала руку даже через тряпку, которой она была обмотана.

— Что делать? — быстро спросил я.

Кузьма, шатаясь, указал на шов:

— Лить… медленно… по шву… тонкой струйкой… Свинец… впитается… в состав… Потом… потом прутом… разровнять… чтоб ровно… без бугров…

Он осёкся, закашлялся. Кашель был влажный, хриплый.

Я поднял ложку, наклонил над швом.

Свинец потёк — серебристой, блестящей струйкой. Упал на состав. Зашипел. Вспенился. Дым повалил гуще.

Я двигал ложку медленно вдоль шва, стараясь лить равномерно.

«Не дыши глубоко. Задержи дыхание. Делай быстро».

Свинец ложился на медь, впитывался в поры, которые открыл состав. Это было видно — металл словно тонул внутрь, становился единым целым с медью.

«Алхимия. Чёртова алхимия».

Ложка опустела. Я отставил её:

— Ещё нужно?

Кузьма кивнул, еле двигая головой:

— Ещё… одна… ложка… Там… — он ткнул дрожащей рукой в сторону горна.

На горне стоял тигель с расплавленным свинцом.

Я схватил ложку, зачерпнул. Обжёгся, выругался. Вернулся к шву.

Лил снова. Медленно. Аккуратно.

Вторая ложка. Третья.

Наконец шов был заполнен полностью. От края до края. Ровная серебристая полоса.

— Готово? — спросил я.

Кузьма кивнул. Попытался шагнуть вперёд. Пошатнулся. Я подхватил его.

— Разровнять… — прохрипел Кузьма. — Прут… там… на полу…

Я увидел железный прут, валяющийся у ног. Поднял.

— Как?

— Веди… вдоль шва… прижимай… чтоб свинец… ровно лёг…

Я провёл прутом вдоль шва. Свинец ещё был полужидким, тёплым. Прут раздвигал его, разглаживал.

Несколько движений. Шов стал ровным. Гладким.

— Всё? — спросил я.

Кузьма кивнул. Потом ноги подкосились. Он начал падать.

Я бросил прут, подхватил его. Кузьма был тяжёлым — килограммов шестьдесят, не меньше. Я с трудом удержал.

— Воздух… — прохрипел Кузьма. — Нужен… воздух…

Я поволок его к двери. Вытащил наружу.

Холодный вечерний воздух ударил в лицо. Я вдохнул жадно, глубоко. Закашлялся. Лёгкие горели.

Кузьма лежал на земле, дышал хрипло, поверхностно. Лицо серое, губы синие.

Я опустился на колени рядом:

— Кузьма! Слышишь меня⁈

Кузьма открыл глаза — мутные, расфокусированные:

— М-мирон?

— Да, это я! Дыши! Глубоко! Медленно!

Кузьма попытался вдохнуть. Закашлялся. Его вырвало — тёмной, вязкой жидкостью.

Я поддерживал его голову, чтобы не захлебнулся.

«Отравление. Тяжкое. Нужна помощь. Нужен лекарь».

— Кто-нибудь! — закричал я. — Помогите! Сюда!

Через минуту прибежали люди. Данила, Тихон, Ефимка, ещё несколько.

Увидели Кузьму на земле, бледного, дрожащего.

— Что случилось⁈ — Данила опустился рядом.

— Отравление, — быстро сказал я. — Свинцовые испарения. Дышал десять часов. Паял нутро в закрытой мастерской. Зовите знахарку. Быстро.

Ефимка побежал к избе старой Феклы — она была знахаркой, лечила травами.

Данила потрогал лоб Кузьмы:

— Холодный. Как лёд. Это худо.

Тихон снял свою куртку, накрыл Кузьму:

— Нужно согреть. И дать воды. Много воды. Чтоб яд вымывался.

Я кивнул:

— Воды! Принесите воды!

Кто-то побежал к колодцу.

Кузьма лежал, дрожал. Зубы стучали. Левая рука дёргалась судорожно. Пальцы скрючивались, разжимались.

Я держал его за плечи:

— Держись, Кузьма. Держись. Ты справишься. Ты сильный.

Кузьма открыл рот, попытался что-то сказать. Язык не слушался. Вышло только бормотание:

— Ш-шов… д-держит?

Я не понял сначала. Потом осознал.

«Он спрашивает про шов. Про нутро. Даже сейчас, когда умирает, он думает о Звере».

— Держит, — сказал я твёрдо. — Шов совершенный. Ты сделал его. Ты молодец.

Кузьма слабо улыбнулся. Закрыл глаза.

— Железо, — прошептал он. — Теперь… железо…

И отключился.

Принесли воду. Феклá прибежала — старая, согнутая, с кожаным мешком трав.

Она осмотрела Кузьму — потрогала пульс, заглянула в глаза, понюхала рот.

— Отравление, — подтвердила она. — Тяжкое. Свинец — злой яд. Убивает медленно, но верно.

Она достала из мешка какие-то травы, растёрла в порошок, смешала с водой:

— Это очистит кровь. Если успеем. Если тело выдержит.

Она влила жидкость Кузьме в рот. Он не глотал. Она массировала горло, заставляя проглотить.

Потом ещё порцию. И ещё.

— Унесите в тепло, — приказала она. — На печь. Укутайте. Он должен потеть. Яд выйдет с потом.

Данила и Тихон подняли Кузьму, понесли к его избе.

Я шёл следом, ноги ватные.

«Он отравился. Из-за Зверя. Из-за того, что я приказал паять нутро».

«Это моя вина. Я должен был предвидеть. Должен был проверить продув. Должен был настоять на перерывах».

«Я убиваю людей своими решениями».

Глеб шептал: «Нет. Ты не убиваешь. Кузьма сделал выбор. Он знал риск. Он мог остановиться, выйти, подышать. Но он не сделал этого. Потому что для него Зверь важнее, чем его жизнь. Это его выбор. Не твой».

«Твоя вина только в том, что ты не заставил его остановиться силой. Но ты не мог знать, что будет так худо».

«Теперь ты знаешь. Теперь будешь следить. Но вины на тебе нет».

Я хотел верить. Но внутри грызла тяжесть.

Кузьму положили на печь в его избе. Укутали в тулупы и одеяла. Феклá поила его отварами каждый час.

Я сидел рядом, не уходил.

Ночь. Лучина горела, дрожащим светом освещая лицо Кузьмы.

Он дышал — хрипло, тяжело. Иногда стонал. Иногда бредил:

— Медь… жрёт… Зелье… впивается… Железо… надо железо…

Я слушал. Не понимал. Бред.

К полуночи Кузьма открыл глаза. Ясные. Осмысленные.

Посмотрел на меня:

— Ты… здесь?

— Да, — кивнул я. — Я здесь.

— Шов… держит?

— Держит. Я проверил. Совершенный шов. Лучше не бывает.

Кузьма улыбнулся слабо:

— Хорошо. Значит… не зря. Я думал… умру. Там. В дыму.

— Не умрёшь, — сказал я твёрдо. — Фекла лечит. Ты сильный. Выздоровеешь.

Кузьма покачал головой:

— Не знаю. Руки… не слушаются. Левый глаз… дёргается. Голова… кружится. Яд… въелся.

Он сжал кулак слабо:

— Мирон… если я не смогу работать… Доделай сам. Нутро готово. Осталось… котлы. Трубы. Железо. Данила знает. Он поможет.

— Заткнись, — перебил я жёстко. — Ты будешь работать. Через неделю встанешь. И доделаешь сам. Я не позволю тебе сдаться.

Кузьма усмехнулся:

— Упрямый… как всегда…

Он закрыл глаза. Дыхание стало ровнее.

Заснул.

Я вышел из избы. Рассвет уже занимался. Небо светлело на востоке.

Я пошёл к мастерской.

Зашёл внутрь. Дым рассеялся. Воздух всё ещё пах металлом и составом.

Нутро лежало на козлах. Огромное. Медное. Блестящее.

Шов проходил через всё нутро — ровный, гладкий, серебристый.

Я подошёл. Провёл рукой по шву. Холодный. Твёрдый. Как единое целое с медью.

Взял молоток. Ударил по шву. Негромко.

Звон был чистым. Единым. Шов не треснул. Не дрогнул.

Я ударил сильнее. Ещё. Ещё.

Шов держал. Крепко. Намертво.

Кузьма сделал это. Он заплатил своим здоровьем. Может, своей жизнью. Но он сделал это. Нутро готово. Сердце Зверя готово. Теперь очередь за котлами. За трубами. За железом. Кузьма говорил: «Железо. Теперь железо».

Он прав. Железо. Обручи. Крепёж. Усиление. Данила справится. Должен справиться. Потому что Кузьма выбыл. На неделю. Может, навсегда. И это цена. Цена движения вперёд. Кто-то всегда платит — кровью, здоровьем, жизнью. Но Зверь растёт. Шаг за шагом. Деталь за деталью. И мы не остановимся. Не можем остановиться. Потому что иной путь — наша смерть.