Водный барон. Том 3 (СИ) - Лобачев Александр

«И ещё. Душевное. Ты вожак. Если люди увидят, что ты слабеешь — они испугаются. Нужно держать лицо. Не показывать слабость. Даже если внутри всё горит».

Я кивнул.

Да. Не показывать. Работать. Руководить. До последнего.

Я доел хлеб. Запил водой из кружки — холодной, речной.

Встал. Вышел.

День начался. Работа ждала.

Двор был полон людей. Работа кипела.

У горнов Данила раскалял железо для последних обручей. Искры летели, металл пел.

У реки Серафим и плотники обшивали баржу вторым слоем досок. Молотки стучали дробно.

У мастерской Кузьма плавил свинец. Маленькая печь горела жарко. В тигле булькал расплавленный металл — серебристый, текучий, ядовитый.

Я подошёл к Кузьме:

— Как дела?

Кузьма не отрывал глаз от тигля:

— Плавлю. Грузила грязные. Нужно очистить от примесей. Потом отолью в слитки. Чистый свинец для спайки.

Он взял длинную железную ложку, снял с поверхности расплава серую пену — окислы, грязь.

— Это долго, — сказал он. — Часа три на всю порцию. Но к вечеру будет готово. Завтра начну паять нутро.

Я кивнул:

— Хорошо. Мне нужно на берег. Проверю баржу.

Кузьма кивнул, не отвлекаясь.

Я пошёл к реке.

Баржа лежала на катках, окружённая лесами. Плотники ползали по ней, как муравьи по колоде.

Серафим стоял на носу, руководил:

— Доску плотнее! Прижми! Гвоздь забивай до конца, не халтурь!

Я подошёл, крикнул:

— Серафим! Как успехи?

Серафим спустился по лестнице, подошёл. Вытер пот тряпкой:

— Обшивка идёт. Половина готова. Ещё дня три — закончим. Потом усиление изнутри. Балки под Зверя. Раскрепления. Это ещё два дня. Итого пять дней до готовности корпуса.

Я кивнул:

— Успеваем?

Серафим пожал плечами:

— Если не будет задержек. Если доски не кончатся. Если люди не заболеют от усталости. То да, успеваем.

Он посмотрел на меня внимательно:

— Мирон, ты бледный. Ты ел сегодня?

— Ел, — соврал я.

Серафим прищурился:

— Врёшь. Я вижу. Ты голодаешь. Зачем? У тебя же есть запасы.

— Были, — поправил я. — Отдал рыбакам. За свинец.

Серафим качал головой:

— Дурак. Благородный дурак. Но дурак.

Он полез в карман, достал кусок копчёного сала — маленький, с ноготь.

Протянул мне:

— Возьми. Съешь. Силы нужны. Не спорь.

Я хотел отказаться, но Серафим сунул сало мне в руку:

— Это приказ. От старшего младшему. Ешь, говорю.

Я взял. Откусил. Сало было солёное, жирное, вкусное. Невероятно вкусное.

Я проглотил, чувствуя, как жир разливается по желудку, даёт силу.

— Спасибо, — сказал я тихо.

Серафим хлопнул меня по плечу:

— Береги себя, Мирон. Мы все от тебя зависим. Если упадёшь — всё развалится.

Он вернулся к барже.

Я стоял, глядя на работу. Они заботятся обо мне. Видят, что я слабею. Делятся последним. Я не подведу. Не упаду. Буду стоять до конца. Даже если придётся стоять на голом упрямстве и силе воли.

Я повернулся, пошёл обратно к центру двора.

Работы было много. Решений — ещё больше.

Голод подождёт. Сейчас важнее Зверь.

Восьмой день. Вечер.

Я шёл к мастерской Кузьмы. Солнце садилось, окрашивая небо в красный и оранжевый цвета. Воздух становился холодным.

Издалека я увидел — из щелей мастерской пробивался свет. Яркий, желтоватый. И дым. Много дыма. Серый, густой, поднимающийся ленивыми клубами.

Странный запах висел в воздухе. Сладковатый. Металлический. С привкусом жжёной серы и чего-то ещё — едкого, обжигающего ноздри.

Я ускорил шаг.

Подошёл к двери мастерской. Дверь была плотно закрыта. Щели заткнуты тряпками. Странно. Обычно Кузьма работал с открытой дверью для продува.

Я постучал:

— Кузьма! Открой!

Тишина. Потом глухой голос изнутри:

— Не входи!

— Что? — Я нахмурился. — Почему?

— Дым! — крикнул Кузьма. — Едкий! Не дыши!

Я толкнул дверь. Заперто изнутри.

— Кузьма, открой немедленно! Мне нужно войти!

Пауза. Потом звук шагов. Засов сдвинулся. Дверь приоткрылась на ладонь.

Из щели хлынул дым — густой, жёлтый, вонючий.

Я отшатнулся, закашлялся. Глаза защипало мгновенно. В горле запершило.

— Я же говорил! — крикнул Кузьма из-за двери. — Не лезь! Дым ядовитый!

— Что ты там делаешь⁈ — прокашлялся я.

— Паяю! Нутро! Почти готово! Ещё час!

— Час⁈ В этом дыму⁈ Ты с ума сошёл⁈

— Нельзя останавливаться! — Голос Кузьмы был хриплым, надтреснутым. — Шов остынет! Треснет! Весь труд насмарку!

Я сжал кулаки. Я понимал логику. Но я также понимал, что это самоубийство.

— Кузьма, выходи! Хоть на минуту! Подышать!

— Не могу! Держу! Нужно держать!

Я выругался. Обошёл мастерскую, пытаясь найти щель побольше, чтобы заглянуть внутрь.

Нашёл — между досками. Приложил глаз.

Внутри был ад.

Мастерская была освещена двумя масляными лампами и жаром от печи. В печи горел уголь, раскалённый докрасна. Рядом с печью стоял самодельный горн — маленький, сложенный из кирпичей. В нём ревел огонь. На горне — длинная железная ложка с расплавленным свинцом. Свинец булькал, пузырился, дымился.

Но главным было не это.

Главное — это нутро. Оно лежало на деревянных козлах посреди мастерской. Огромное — аршина два длиной, полметра поперечником. Медное, блестящее, но с длинным швом посередине — там, где два листа соединялись.

Шов был промазан чем-то тёмным, густым. Состав по рецепту зелья из библиотеки. И над швом работал Кузьма. Он стоял, согнувшись в три погибели. В одной руке — железная ложка с расплавленным свинцом. В другой — тонкий железный прут, которым он разравнивал свинец по шву.

Лицо Кузьмы было мокрым от пота. Рубаха прилипла к телу. Волосы слиплись. Глаза красные, налитые кровью. Но хуже всего было другое.

Руки.

Левая рука, которая держала ложку, дрожала. Не просто дрожала — тряслась мелкой, частой дрожью. Кузьма с трудом удерживал ложку, расплавленный свинец плескался, чуть не выливался. Правая рука, которая держала прут, двигалась странно. Медленно. Неуклюже. Пальцы не слушались. Прут несколько раз выпадал, Кузьма подбирал его, ронял снова.

И ещё.

Левый глаз. Он дёргался. Веко подскакивало, опускалось, подскакивало снова. Непроизвольно. Быстро.

Я похолодел.

Свинцовое отравление. Признаки телесного повреждения. Тремор. Нарушение движений. Дёрганье глаза. Он дышит испарениями свинца уже десять часов. В закрытом помещении. Без продува. Это медленное самоубийство.

Я заколотил в дверь:

— Кузьма! Немедленно прекращай! Выходи! Ты отравился!

— Нет! — крикнул Кузьма, не оборачиваясь. — Ещё полметра шва! Ещё чуть-чуть!

— К чёрту шов! Ты умираешь!

— Не умру! Доделаю!

Я попытался выбить дверь плечом. Дверь была крепкой. Не поддалась.

Я обежал мастерскую, схватил полено, ударил в дверь. Раз. Два. Три.

Дверь треснула. Засов лопнул. Дверь распахнулась.

Дым хлынул наружу — густой, жёлтый, удушающий.

Я задержал дыхание, ворвался внутрь.

Жара была чудовищной. Как в бане, только хуже. Воздух был плотным, вязким, пропитанным парами металла.

Кузьма стоял у нутра, продолжал лить свинец в шов. Даже не обернулся на грохот сломанной двери.

Я подбежал, схватил его за плечо:

— Кузьма! Хватит!

Кузьма дёрнулся, попытался вырваться. Ложка с расплавленным свинцом качнулась, несколько капель плеснулись на пол. Зашипели, прожигая дерево.

— Пусти! — Голос Кузьмы был пьяным. Вязким. Слова смазывались, язык не слушался. — Ш-шов… надо… д-держать…

Я увидел его лицо вблизи. Оно было бледно-серым. Губы синеватые. Зрачки расширенные. Левый глаз дёргается, веко подпрыгивает.

— Господи, — прошептал я.

Я попытался забрать у Кузьмы ложку. Кузьма не отпускал. Пальцы сжались судорожно.

— Нельзя! — Он почти плакал. — Остынет! Треснет! Всё… всё насмарку…

Я посмотрел на шов.

Половина была уже пропаяна. Свинец лежал ровной, блестящей полосой. Но вторая половина — ещё нет. Там только состав, дымящийся, шипящий.