Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр

Искорка вздрогнула.

Всем телом, одним длинным судорожным движением, как вздрагивает человек, которого вырвали из глубокого сна. Лапы подобрались, хвост шлёпнул по дну таза, и из приоткрытой пасти вырвался маленький, нелепый, совершенно живой пузырь, который поднялся к потолку, покачиваясь, и лопнул под лампой с тихим щелчком.

Один оранжевый глаз открылся. Лениво, медленно, как открывается дверь в квартиру, хозяин которой проспал будильник.

Искорка посмотрела на меня из таза, и в этом взгляде было столько сонного, обиженного недоумения, что я коротко, невольно фыркнул потому что удержаться было невозможно.

«…спала хорошо… зачем разбудил… где тёплая вода… хочу обратно спать…»

— Доброе утро, мордатая, — сказал я. — Я только что купил тебя. В рассрочку.

За спиной раздался звук, который я бы описал как попытку человеческой челюсти достичь пола. Не достигла, но была близка.

— Как⁈ — Санин голос сорвался на фальцет. — Миха… как ты это сделал⁈

Глава 20

Искорка лежала в тазу и приходила в себя. Второй глаз открылся, оба зрачка медленно фокусировались, и по коже уже ползли первые оранжевые всполохи. Она выглядела, мягко говоря, помятой. Примерно как человек после двенадцатичасового перелёта с пересадкой в аэропорту, где не работал кондиционер, но она была жива.

Ещё один мыльный пузырь выплыл из пасти, покачался в воздухе и лопнул на Санином носу. Саня вздрогнул.

Я потёр плечо, в которое Клим вжимал меня в стену. Ключица ныла тупо, муторно, как зуб перед дождём, и усмехнулся.

— Я врач, Саня. Не некромант. Нельзя воскресить то, что не умирало, — объяснил я.

— В смысле⁈

— В прямом, — я подошёл к стеллажу, поднял с пола пузырёк, который использовал ночью, и покрутил в пальцах. — Искорка жива еще со вчера. Она ни на секунду не умирала.

Саня переводил взгляд с саламандры на меня, и на его лице можно было наблюдать редкое зрелище: Санин мозг пытался обработать информацию, которая не укладывалась ни в одну знакомую ему схему. Мозг буксовал, как колесо в грязи.

— Вчера ночью, — начал я, усаживаясь на край стола, потому что ноги всё-таки подрагивали и стоять было глупо, если можно сесть, — когда я понял, что утром Клим приедет и заберёт Искорку силой, мне нужно было придумать, как сделать так, чтобы забирать стало нечего. Отдать — не вариант. Спрятать — негде, да и обыскали бы всё за пять минут. Оставался третий путь: сделать так, чтобы они сами от неё отказались.

— И ты…

— Вколол ей «Глубинный стазис».

Саня моргнул. Термин, видимо, ему ничего не сказал, что было неудивительно. О «Глубинном стазисе» знали единицы даже среди профессиональных фамтехов, потому что применялся он крайне редко и в очень специфических ситуациях, о которых в учебниках писали мелким шрифтом, а в Синдикатах предпочитали не распространяться.

— Алхимический состав, — пояснил я. — Замедляет пульсацию Ядра до одного удара в пять минут. Сердцебиение падает практически до нуля. Дыхание останавливается, температура тела выравнивается с окружающей средой, эфирные каналы схлопываются. Для любого базового сканера — это выглядит как смерть. Ядро не фонит, пульс отсутствует, тепловая сигнатура нулевая, а значит, мертва.

Саня приоткрыл рот, потом закрыл. Потом снова приоткрыл.

— Подожди, — сказал он медленно, и я видел, как шестерёнки в его голове наконец зацепились и провернулись. — А если бы он потащил труп на экспертизу? У него же есть доступ в синдикатский Фам-центр, там оборудование, сканеры на миллион…

— Даже там, — я пожал плечами, — их корпоративные фамтехи диагностировали бы смерть от разрыва термо-узлов. Потому что стазис имитирует именно эту клиническую картину — посмертный коллапс каналов, характерный для термического шока. А сам состав выводится из крови за три часа и следов не оставляет. К моменту, когда труп доехал бы до лаборатории, в крови уже ничего не нашли бы.

Кстати, почему саламандру привели именно ко мне, а не в синдикатский фамцентр? Во-первых, мой пункт банально ближе. Во-вторых, там было бы дороже, и навряд ли бы они тоже согласились на усыпление. Ну и у них горели сроки. В прямом смысле! Искорка взрывалась уже не раз и готова была сделать это еще раз. Что в прочем и сделала. В общем Борька торопился и запихнул саламандру в ближайшую дверь с лапой на стекле.

Саня смотрел на меня. Я видел, как в его глазах восхищение медленно уступает место трезвому, неуютному пониманию, которое приходит, когда осознаёшь, что твой друг детства, оказывается, способен на вещи, о которых ты даже не подозревал.

— Погоди, — он поднял руку. — Ты сказал, базу для состава купил у барыги на рынке?

— Купил основу. Довёл до рабочей концентрации сам, ночью.

Рецептуру опубликуют лет через двадцать пять, профессор Ан Чжи Мин из Сеульского Фам-центра. Блестящая работа, между прочим, жаль, что при жизни его за неё чуть не лишили лицензии, потому что комиссия по этике решила, что состав можно использовать для мошенничества со страховками.

Но Сане об этом знать необязательно.

— Гениально…

— Рискованно, — поправил я. — Стазис мог убить её по-настоящему, если бы я промахнулся с дозировкой хоть на миллиграмм. Полтора килограмма живого веса, огненный тип Ядра, воспалённые каналы после дренажа. Любая из этих переменных могла сдвинуть расчёт. Я пересчитывал четыре раза и всё равно до последнего не был уверен, что она проснётся.

Я сказал это спокойно, как говорят о рисках, которые уже позади, но Саня, видимо, уловил то, что я не сказал. Ночью, когда я сидел над тазом при свете дежурной лампы и считал секунды между ударами замедленного Ядра, по одному удару в пять минут, и каждые пять минут думал: а если следующего не будет?

— Братик, — сказал Саня с чувством, — ты маньяк. Гениальный, но маньяк.

— Принимаю как комплимент.

Искорка тем временем окончательно пришла в себя: оба глаза открылись, всполохи по коже выровнялись и пульсировали мерно.

Температура воды в тазу поднялась до привычных тридцати восьми, и из пасти с регулярностью секундной стрелки выходили мыльные пузыри — признак довольной, расслабленной саламандры, которая понятия не имела, что последние несколько часов числилась мёртвой.

«…тёплая вода… хорошо… тёплый человек рядом… и ещё один, мокрый, смешно пахнет…»

— Ха! Ты мокрый и смешно пахнешь, — сообщил я Сане.

— Чего?

— Ничего. Давай убираться.

Следующие сорок минут мы провели, приводя клинику в состояние, которое можно было бы назвать рабочим, если закрыть глаза на отсутствие одного стула и свежие царапины на линолеуме.

Саня орудовал веником с энергией человека, который только что пережил религиозное обращение и теперь готов был подметать хоть до второго пришествия.

Стекло от разбитых флаконов он сгрёб в совок, бинты собрал и рассортировал — чистые отдельно, затоптанные отдельно, — а перевёрнутый стул, тот, что лишился ножки, прислонил к стене с видом опытного реставратора, оценивающего масштаб бедствия.

— Клей нужен, — сказал он, покачав ножку. — Или шуруп. Или новый стул. Или новая клиника. Или новая жизнь. Ладно, начнём с клея.

Я тем временем пересчитал убытки. Три флакона антисептика — триста рублей. Упаковка шприцов — двести. Бинты — ерунда, переживут. Блокнот с белочкой… ладно, блокнот жаль по причинам скорее сентиментальным, чем финансовым.

Главное уцелело: шкаф с основными медикаментами, стеллаж с реагентами, автоклав. Амбалы громили с размахом, но без системы, — профессиональный погромщик первым делом ударил бы по оборудованию, а эти просто смахивали всё, что попадалось под руку.

Дилетанты. И это утешало.

Саня закончил с уборкой, подхватил пухлежуя, который всё это время мирно спал под стеллажом и проснулся только для того, чтобы облизать пуговицу от Саниной куртки, и направился к двери.

— Мне бежать надо, — сказал он. — Дело одно горит. Но, Миха… — он остановился на пороге и посмотрел на меня серьёзно, без обычного шутовства. — Если что — звони. В любое время приеду.