Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр

И в ту же секунду возникнут вопросы, ответы на которые приведут прямиком ко мне. Кража корпоративного имущества, подлог медицинской документации, мошенничество в особо крупном размере. Статья, суд, тюрьма, и никакие шестьдесят лет опыта не помогут, потому что опыт не заменяет адвоката.

С пухлежуем ситуация немногим лучше. Саня притащил его без документов, происхождение неизвестно, чипа, скорее всего, тоже нет, потому что дикие и контрабандные звери чипируются только при официальной регистрации. А зарегистрировать его легально невозможно, потому что закон в этом мире был написан Синдикатами и для Синдикатов.

Я жевал картошку и перебирал в памяти нормативную базу, которую изучал ещё в той жизни, когда работал в корпоративной системе и знал её изнутри.

Законных способов получить аномальное животное было ровно два. Первый — через официальную Службу Егерей, которая монополизировала отлов диких фералов и выдавала лицензии на содержание.

Служба негласно подчинялась Синдикатам, работала по их правилам и, разумеется, не выдавала лицензий частникам, у которых нет покровителя в системе.

Второй — купить пета с документами в сертифицированном питомнике. Цены начинались от пятидесяти тысяч за самого паршивого слизня и уходили в стратосферу.

Прийти в регистрационную палату с Искоркой на руках означало подписать себе приговор. Чип мгновенно пробьют по базе, увидят «Стальные Когти», увидят статус «списана», и цепочка вопросов закончится наручниками.

Прийти с пухлежуем — зверя изымут и сдадут в муниципальный питомник. А муниципальный питомник, по моему опыту из обеих жизней, был местом, куда звери попадали в одну сторону.

Неперспективных усыпляли в течение тридцати суток, и пухлежуй с первым уровнем Ядра и документально подтверждённым отсутствием боевых навыков попадал в категорию «неперспективных» автоматически.

Я отпил компот. Ягоды на дне мягко стукнулись о стенку стакана.

Выхода не было. То есть выход был, но он мне не нравился, потому что лежал по ту сторону закона, а я, при всей моей готовности нарушать корпоративные протоколы и имитировать смерть чужих саламандр, всё-таки предпочитал жить в мире с системой, а не прятаться от неё.

Но выбирать не приходилось.

Оба зверя останутся у меня. Официально их не существует — Искорка мертва, пухлежуй никогда не был зарегистрирован. И пока я не найду способ легализовать их, они будут жить в моей клинике тихо, незаметно, вне поля зрения инспекторов, патрулей и всех остальных, кому по долгу службы положено совать нос в чужие вольеры.

Так что надо избавлять Саню от его побегов с Пухлежуем. Нужно платить добром на добро. Он сегодня мне помог с Золоторевым, а я решу его проблему, хоть он меня об этом и не просил.

Прятать нелегальных зверей от проверок. Вот до чего я докатился. Пет-пункт Покровского, официально — базовая ветеринарная помощь, а неофициально — убежище для контрабанды и мнимых покойников.

Блестящая карьера, Михаил Алексеевич. Просто образцовая.

Я доел картошку, подцепил последний ломтик лисички, обмакнул в масло с укропом и отправил в рот. Потянулся к компоту. На дне стакана оставался глоток, тёмный, рубиновый, с ягодой, которая перекатывалась по стеклу, и поднёс ко рту.

И посмотрел в окно.

Стакан замер у губ.

Через дорогу, возле закрытой двери моего Пет-пункта, топталась девушка. Тёмное пальто, короткое каре, и на носу — очки. Те самые очки-блюдца, которые можно было опознать с расстояния в два квартала, потому что линзы ловили свет фонаря и отражали его, как два маленьких прожектора.

Ксюша Мельникова.

Я поперхнулся компотом. Это была клюква, судя по кислоте. Она влетела не в то горло, и следующие пять секунд я кашлял, стуча кулаком по столу, а Олеся из-за стойки покосилась на меня с профессиональным вниманием, которое означало «если клиент умрёт, придётся вызывать скорую, а это отвлекает».

Не умер. Вроде бы.

Прокашлялся, вытер глаза, ещё раз глянул в окно — стоит! Дёргает ручку двери, обнаруживает, что закрыто, и оглядывается с растерянным видом.

Сейчас уйдёт. Развернётся и уйдёт, и я снова буду расшифровывать её клинопись и начну обзванивать в телефонный справочник района.

Я залпом опрокинул остатки компота, бросил на стол купюру. Хватит и на счёт, и на чай, считать было некогда. Вскочил, схватил куртку со спинки стула и рванул к двери.

Олеся проводила меня взглядом. Я уверен, что на её лице не отразилось ровным счётом ничего, потому что на нём никогда ничего не отражалось, но где-то в глубине мне показалось… а впрочем, показалось.

Дверь кафе хлопнула за спиной. Дождь ударил в лицо мелкой водяной пылью, и я перебежал дорогу, лавируя между лужами, в которых отражались неоновые вывески.

Ксюша уже отошла от двери. Сделала три шага к тротуару, поправила сумку на плече, вздохнула. Я увидел, как поднялись и опустились её плечи под тёмным пальто, и собралась идти.

Я догнал её и перехватил за рукав.

— Стойте!

Она развернулась. Глаза за блюдцами очков огромные, испуганные, как у совы, которую разбудили в полдень.

— Ой! — выдохнула она. — Доктор Покровский! А я… я думала, вы закрыты… я хотела…

— Ксения, — перебил я, тяжело дыша, потому что спринт через дорогу после картошки с грибами — это не то, чем стоит заниматься, даже в двадцать один, — я вчера пытался вам дозвониться. Вы какой номер оставили?

Она моргнула за стёклами.

— Мой номер? Обычный. А что? Не дозвонились?

— Дозвонился. Один раз — до мужика, который послал меня в непечатном направлении. Второй — до пиццерии «Мамма Роза». Третий — до автоответчика. Ваш номер, Ксения, — я полез в карман халата, выудил измятый листок и развернул его перед ней, — написан на языке, которого не существует ни в одном известном мне алфавите. А я, между прочим, знаю четыре.

Она взяла листок, поднесла к очкам и уставилась на собственные цифры с таким искренним удивлением, будто видела их впервые в жизни.

— Всё же понятно, — сказала она, и в голосе её звучала та абсолютная убеждённость, которая бывает только у людей, живущих в своей собственной, альтернативной реальности. — Вот, смотрите: восемь, девять, шесть…

— Это шесть⁈ — я ткнул пальцем в закорючку, которую трактовал как тройку. — Я был уверен, что тройка.

— Ну нет, это же очевидно пятёрка! Видите, тут хвостик загибается вниз?

Я посмотрел на хвостик. Хвостик загибался вниз, вверх, вбок и, кажется, в четвёртое измерение. Очевидной в нём была только полная неочевидность.

— Ладно, — сказал я через зубы. — Допустим, пятёрка. А вот это что?

Я указал на последний символ, тот самый, который при лучшем освещении и большой фантазии можно было принять за шестёрку, а при худшем — за кошку.

Ксюша посмотрела. Наклонила голову. Посмотрела ещё раз.

— А, — сказала она и слегка порозовела. — Это котик. Я его пририсовала для красоты. У меня привычка — в конце каждой записи рисовать котика. Для настроения.

Я стоял под дождём с листком бумаги в руке и смотрел на Ксюшу Мельникову. На её котика. На пятёрку, замаскированную под тройку. На очки, за которыми прятались глаза, в которых не было ни грамма раскаяния — только чистосердечное непонимание, какие вообще могут быть претензии к котику, нарисованному для красоты.

Шестьдесят лет. Тысячи пациентов. Десятки операций, в которых одно неверное движение стоило жизни. А расшифровать телефонный номер этой девушки я не смог.

— Идёмте, — выдохнул я. — Вы промокли. Я промок. Котик, надеюсь, не промок.

Я достал ключи и отпер дверь клиники. Ксюша шагнула через порог — и словно кто-то нажал кнопку «пуск» на механизме, который до этого стоял в режиме ожидания.

Пальто полетело на крючок, сумка — на стул, а сама Ксюша, не задержавшись в приёмной ни на секунду, пронеслась мимо меня в подсобку с такой скоростью, что я почувствовал движение воздуха у щеки.

Из подсобки немедленно раздался восторженный писк, от которого у Искорки наверняка приподнялась бровь — если бы у саламандр были брови.