Витязь 2 (СИ) - Мамаев Максим

Даниил перевёл дух и пошёл к своим.

Сзади, за его спиной, над пепелищем медленно оседала пыль, и только треск догорающих бараков напоминал, что здесь только что было нечто, чему не место в этом мире. Или место — но тогда миру придётся потесниться.

Глава 11

Я сидел на обломке бревна у рухнувшего частокола и физически не мог встать.

Организм предъявил счёт за последние полчаса, которые я провел, сражаясь форсированно. Плечо, состояние которого в бою я квалифицировал как «терпимое» и усилием воли не обращал на него внимания, теперь висело мёртвым грузом. Пальцы правой руки не отвечают. Команды уходят в пустоту, где раньше была работающая конечность.

Отрядный лекарь церковников уже рядом — снимает остатки посеченной, местами разбитой брони и осматривает рану, направляет в неё сканирующие чары. И глядит с тем угрюмым молчанием, которое красноречивее любых слов.

— Нерв? — спрашиваю я.

— Мышца, — разлепив губы, неохотно ответил он. — Рана глубокая, но у тебя регенерация, что у болотного гырха — никогда такого не видел. Думаю, день-два и само заживет, если ничего не изменится.

— Спасибо, — киваю я.

— Не за что, — невозмутимо отвечает он. — Обеззаражу и плесну пару зелий, большего тебе и не нужно.

Первый Протокол, вернее его последствия, отступает достаточно быстро — если сравнивать с тем, чего я ожидал. Я чувствую это как отлив — повышенная готовность мышц спадает, скорость реакции возвращается к обычной, выброс нейростимуляторов в кровь снижается. Это не магия — и никогда не было магией. Генная инженерия, нейрохимия, модифицированная физиология. Всё, что мы умели делать тогда, в том мире, который теперь лежит под тремя метрами золы и трёхсотлетним слоем чужой истории.

Должно быть хуже. Я хорошо помню, как это было после ведьмы — три дня, когда я поначалу едва дышал, когда регенерация работала вполсилы, когда тело вело себя как механизм с выбитыми шестернями. Второй Протокол ударил по организму жёстко — и несмотря на то, что сегодня я задействовал лишь первый, подспудно опасаясь прежних последствий, мне не должно было быть так легко, как сейчас. Я должен был лежать на боку, как собака в жаркий день, вывалив язык и помирая от голода с жаждой.

Однако реальность оказалась иной. Да, я чувствую себя истощенным и выдохшимся, но не больше того, что чувствовал бы, просто очень сильно устав от целого дня тяжелой работы. Выжженного, пустого ощущения нет. Восстановление идёт медленнее нормы, но идёт — не ползёт, не стоит на месте.

Что-то изменилось во мне после того бункера. Осквернённый биореактор, Скверна, грязными потоками омывшая меня изнутри и изменившая что-то во мне — этого не должно было быть, но это случилось. И мое тело адаптировалось к чему-то такому, к чему адаптироваться не предполагалось по спецификации. Хорошо это или плохо — не знаю. Гримуар молчит: или данных недостаточно для вывода, или подобное просто за пределами его компетенций. Это само по себе неприятно.

Но думать об этом я буду позже, а сейчас…

Сергей сидит в двух метрах, прислонившись спиной к остатку стены. Перевязан туго — повязка уже тёмная насквозь. Смотрит перед собой, молчит. Он тоже активировал Протокол: я видел это в разгаре боя по характерному изменению в том, как он двигался — сильно за пределами того, что доступно без форсажа. Без этого никогда бы двум Адептам, пусть и довольно сильным, не одолеть столь чудовищно мощного Мастера. По сути, не будь нас двоих, и Ворон даже в одиночку гарантированно положил бы всех церковников. Ещё повезло, что до нашего прихода Техно-рыцарь экономил силы, рассчитывая разобраться с врагами, не выкладываясь на полную.

Вокруг нас кипела обычная для таких случаев работа. Бойцы Даниила собирали своих и чужих убитых и трофеи. Тихон командует на левом фланге, где лежат убитые и раненные церковники: пятеро не встанут уже никогда, ещё четверо дышат, но ходить не могут.

Варфоломея и его людей все ещё нет, они там, внизу, в шахте.

Тело Ворона лежит там же, где упало. Никто к нему не подходит. Даниил постоял над ним несколько секунд, что-то решил внутри себя и отдал команду: маску описать для протокола, механизмы задокументировать и забрать тело.

Я смотрю на тело с расстояния. Техно-рыцарь в этом мире. И совершенно точно, наверняка не единственный. Где находилась его капсула? Кто его разбудил? Сколько таких ещё лежит в консервации, ждёт чьей-то команды или случайного срабатывания автоматики — в подвалах, в бункерах, под завалами того, что осталось от Европы? А сколько сейчас активно и действует в составе Наследия?

Вопросы, вопросы, вопросы… И ни на один у меня пока нет ответов.

Это плохо.

Варфоломей вышел из шахты примерно через сорок минут. Первым — он лично, потом его люди, затем бывшие пленники. Один за другим, медленно и неуверенно. Некоторых даже приходилось тащить на руках.

Двадцать восемь человек. Из тридцати предполагаемых. Не хватало двоих — Варфоломей коротко, без лишних слов ответил: не успели.

Степан выходит в середине группы. Я его узнал сразу — крупный, сутулый, рыжая борода в колтунах. Тот, что в шахте умолял вернуться за ним.

Он выбирается на поверхность, останавливается. Смотрит на небо — оно уже светлеет, рассвет пришёл, пока мы воевали. Смотрит долго, не двигается. Потом садится прямо на мёрзлую землю и закрывает лицо руками.

Никто не подходит. Иногда человеку нужно посидеть так.

Я подсел поближе. Степан смотрит на меня пустыми глазами и молчит.

— Долго вы там были? — спрашиваю я.

И он начинает говорить.

Я не тороплю. Не задаю уточняющих вопросов — просто слушаю. Про то, как их загнали в шахту три месяца назад под видом контракта: хорошая плата, срочная работа, якобы на месяц. Никто не вернулся вовремя, потому что возвращаться не давали. Про то, как постепенно начал понимать, что происходит с теми, кого уводят в лабораторию. Не сразу — по мелочам: человек уходит другим, потом не приходит вообще. Про запах из вентиляции по ночам.

Слушаю и думаю о своём. Это не первая шахта. «Наследие» работает пятьдесят лет — если одна лаборатория функционировала три месяца, то сколько таких было до неё? Сколько Степанов не вышло на поверхность за эти полвека?

Степан замолкает. Смотрит на тело Ворона вдали.

— Это вы его?

— Да.

Степан кивает — с удовлетворением, мрачной, злой радостью. Потом говорит тихо, не мне — скорее воздуху:

— Тех двоих, что не вышли, звали Митька и Прохор. Они из нашей деревни, я их с детства знаю.

Варфоломей подходит к Даниилу, когда тот заканчивает разговор с Тихоном о раненых. Коротко кивает в сторону — мол, отойдём. Даниил смотрит на него секунду, потом смотрит на меня.

Встаём втроём за остатком стены — там, где нас никто не услышит.

Варфоломей докладывает без предисловий. Лаборатория захвачена полностью. Аппаратура уничтожена при отходе — частично взрывом своих. Восемь флаконов стимулятора целые, упакованы. Документация по синтезу частично сожжена, но несколько тетрадей уцелели — для анализа должно хватить.

Пауза.

— И ещё одно, — говорит Варфоломей. — Там был сейф. Не магический — обычный, кодовый, старой работы.

Даниил смотрит на него внимательнее.

— Кравцов любил старые замки, — добавляет Варфоломей. — Это его почерк.

Я напрягаюсь. Кравцов. Биомант, который год назад сбежал из Терехова. Эта падаль уже третий раз к ряду оказывается замешана во всем, во что я вляпываюсь — судьба, не иначе. Эх, чую, я ещё наплачусь, что не плюнул тогда на всё и на полном форсаже, любой ценой не настиг эту тварь.

— Сейф мы открыли, — продолжил Варфоломей. — Взламывать не пришлось, нашли ключ у одного из убитых «наследников». Внутри оказалась переписка за последние полгода. Не зашифрованная: Ворон, видимо, считал, что никто до неё не доберется. Инструкции по производству, сроки, объёмы поставок. Адреса получателей… Нам повезло, что они чересчур в себе уверились и расслабились.