Чокнуться можно! Дилогия (СИ) - Аржанов Алексей

– Нет. То есть… В большей степени – нет. Но это не важно. Важно, что я не сплю уже четвёртые сутки, Алексей Сергеевич. Совсем не сплю. Закрываю глаза – и сразу вижу проверяющих. Как они каждую карту смотрят. А если удаётся заснуть хоть на пару минут, сразу вижу сон, где они находят то, что искали.

– Что конкретно находят?

– Да что угодно! Не ту дату, или расхождения в цифрах. Подпись смазанную! Я понимаю, что это бред. Но никак не могу с этим справиться сам.

Пора проверить ещё один новый навык. Давно ждал удобной возможности, чтобы использовать его.

/Модуль «Тень» активирован/

В эту же секунду рядом с заведующим появился образ, который он сам в себе зажимает. Я старался не смотреть на него прямо, чтобы Капитанов ничего не заподозрил.

Образ был такой же серый. Только тень занималась не тем, чем обычно занят сам Капитанов. Он стоял у заваленного бумагами стола, и проверял одну из карт. Снова и снова. Делал то, чем обычно занимаются проверяющие.

То, чего он, собственно, и боится!

Подавленное «я» Капитанова не хотело кардинально менять профессию. Оно хотело быть идеальным проверяющим. Тем самым, кто всегда находит ошибку.

Он – перфекционист. И в это его главная проблема. Капитанов боится не проверки. Самый строгий проверяющий в его жизни – это он сам. Вот с ним то мой коллега и борется.

– Степан Аркадьевич, – заговорил я. – Позвольте мне сказать вам одну вещь. Но попрошу заранее, не отбрасывайте мою идею.

– Говорите. Я слушаю!

– Вы боитесь не проверки. Вы боитесь, что они проверят плохо. Не так строго, как проверили бы вы сами. И что вы потом, после их отъезда, будете сами себе доказывать, будто они что‑то упустили.

Он замолчал. Пытался переварить сказанное мной. Я продолжил:

– Вы привыкли быть самым строгим в коллективе. И когда в появляется кто‑то, кто может быть строже вас – вы паникуете. Потому что считаете, что он отнимает у вас власть в этом вопросе.

– Чёрт меня подери… – прошептал он. – Это похоже на правду.

– Сон не идёт, потому что вы по ночам пытаетесь провести эту проверку за них. Заранее. Вот только это невозможно.

– И как с этим бороться? – пожал плечами он.

Я уже начал воздействовать на его психику через систему. Состояние облегчится, но этого недостаточно.

– Я выпишу вам снотворные. Сразу оговорюсь, быстро вы с него не вырубитесь. Какое‑то время будете просто лежать в кровати, может часа полтора. Если что – это нормально. Не нервничайте. Сон придёт сам.

– Э… И это всё? – нахмурился он.

– Нет, не всё. В четверг утром мы с вами полчаса поговорим. Обсудим, как вы будете встречать проверку. Я расскажу, как себя вести, чтобы нервная система не подвела вас в самый ответственный момент.

– Спасибо, – он почти что смог улыбнуться.

И впервые за всё время посмотрел на меня без осуждения.

– Алексей Сергеевич. Я правда вам очень благодарен. Только… То, что я вам сказал…

– Оно не выйдет из этой комнаты, Степан Аркадьевич. Врачебная тайна – сами же знаете.

Я выписал рецепт, и Капитанов уж было собрался уйти. Но задержался, чтобы добавить:

– Я знаю, что я бываю невыносим. Особенно с вами.

– Все руководители этим грешат.

– Я постараюсь меньше, обещаю, – кивнул он, и, наконец, покинул ординаторскую.

Но самое интересное ожидало меня впереди. Как только начался приёмный день, в мой кабинет вошёл уже знакомый мне пациент.

Молодой парень – Кирилл Смирновский. Художник, которого я лечил от творческого выгорания. Помнится, мы договорились, что он принесёт мне картину. И я дам ему честный ответ, что о ней думаю.

– Заходите, Кирилл. Я вас ждал! – поприветствовал пациенте я.

Он вошёл, но свёрток из рук не выпустил.

– Я… закончил. То, о чём говорили. То, что просили показать.

– Отлично! Рад, что вы последовали моему совету. Могу взглянуть?

– Ну… Да, конечно, – неуверенно ответил парень.

Выглядел он куда бодрее, чем раньше. Видимо, мой метод уже сработал. Он втянулся в работу. Остаётся только дать оценку его картине и…

Кирилл развернул полотно.

И я потерял дар речи.

– Алексей Сергеевич, – напрягся Смирновский. – Что с вами? Вам нехорошо?

– Нет‑нет, всё в порядке, – помотал головой я.

М‑да… Такого я точно не ожидал увидеть. Ну он и выдал!

Глава 23

На картине Кирилла Смирновского был я.

Вернее… не совсем я. Просто фигура врача в полный рост, в белом халате. Но готов поспорить, что в изображении проглядывались черты моего лица. Сомнений быть не может. Кирилл и в самом деле изобразил меня.

Стоял «я» на фоне поликлинического корпуса тиховолжской районной больницы. И больница эта была изображена скорее, как гора, а не здание. А я находился на её крыше – на вершине. В левой руке рецептурный бланк. Правая ладонь была выставлена вперёд и вниз – к городу. Как будто я что‑то вещаю перед массами людей.

От моей фигуры шёл свет. Такое впечатление, будто художник пытался изобразить меня каким‑то героем. И, чёрт подери, это – новая проблема!

Система уже проанализировала контекст картины. Кажется, Смирновский смог справиться с одним недугом, но одновременно с этим поймал другой.

Художник молча смотрел на меня. Терпеливо ждал, когда я выдам свой вердикт.

Я выдохнул, приготовился к непростой беседе.

– Кирилл, сядьте, пожалуйста, – попросил я.

Он сел, отложил холст в сторону. Не отрываясь, глядел мне в глаза. Видимо, боялся, что я осужу его работу.

– Вы хорошо постарались, – похвалил его я. – Из всех картин, что я видел в вашей мастерской, эта – одна из лучших. Цвета, на мой взгляд, подобраны идеально. Композиция, свет – всё прекрасно.

– Спасибо, Алексей Сергеевич. Эм… Правда, судя по вашей интонации, есть какое‑то «но»? – напрягся он.

– Да. Есть. Видно, что вдохновение к вам вернулось. Творческий кризис миновал. Вы взялись за работу и смогли избавиться от выгорания. Но! – я понял указательный палец вверх. – Есть у меня подозрения, что на смену выгоранию вам пришла новая проблема.

Он напрягся, но задавать уточняющих вопросов не стал. Ждал, когда я продолжу.

– Кирилл, скажите честно. За последние две недели – что вы ещё нарисовали? Кроме этого.

– Ну… Эскизы, – пожал плечами он.

– Эскизы к чему? – уточнил я.

– Ну… Вот к этой картине, – заявил он. – И ещё к двум. Там я тоже попытался изобразить вас. Вы же поняли, что это вы, верно?

– Да, разумеется, понял, – кивнул я. – То есть, больше вы ничего не пытались изобразить? Ни природу, ни других людей? Или какую‑нибудь абстракцию?

– Нет, – он опустил взгляд. – Не получалось! Несколько раз пробовал изобразить что‑то другое, а всё равно всё сводилось к этой теме. Наверное, это какой‑то знак свыше. Видимо, я должен что‑то понять и донести это людям!

Вот этого я и боялся.

/ Фиксация на лечащем враче. Признаки идеализации образа. Симптомы зависимости от терапевтической фигуры. Статус симптомов: умеренные, но прогрессирующие/

– Кирилл, помните, о чём я просил вас две недели назад?

– Да, начать снова работать. Рисовать хоть что‑нибудь. Вот я и нарисовал! – воскликнул он. – Так что? Вам всё‑таки не нравится? Не забывайте, доктор – вы обещали скупить все мои картины, если моя новая работа вам не зайдёт!

– Дело в другом, – помотал головой я. – Работа вышла великолепная и я очень ценю то, как вы ко мне относитесь. Но смотрите, у нас теперь другая проблема. Вы целый месяц не могли рисовать. Так? Потом я с вами поговорил, что‑то внутри сдвинулось – и вы снова взяли кисть. Это очень хорошо. Но на всех картинах начал получаться я. Вы понимаете, что это значит?

Он молча помотал головой.

– Это значит, что вы, хоть вернули себе вдохновение, но при этом рисуете не то, чего вам на самом деле хочется. Другими словами, я для вас сейчас как костыль для человека с переломом. На костыле можно ходить, пока нога не срослась. Но если ходить на нём слишком долго, нога потеряет тонус и вообще разучится функционировать.