Корпорация Santa (СИ) - Деев Денис

Восемьдесят Девятого затрясло. На его глазах выступили слезы абсолютного, дистиллированного счастья.

— Меня... меня заметили, — всхлипнул он. — Мой труд оценен! Я... я не подведу Корпорацию!

Он выхватил стакан из рук Макса, зажмурился, словно бросаясь на амбразуру ради годового отчета, и влил в себя сивуху одним могучим залпом.

Фирменная, намертво приклеенная к лицу Восемьдесят Девятого улыбка корпоративного фанатика дрогнула и поползла вниз, словно мокрый пластырь со вспотевшей кожи.

Макс затаил дыхание, ожидая, что сейчас эльф расправит плечи, его взгляд обретет бритвенную остроту, и он заговорит на латыни или хотя бы на сухом сленге биржевых маклеров.

Но плечи Восемьдесят Девятого лишь безвольно опустились. Он как-то весь сдулся, словно из него выпустили весь производственный энтузиазм. Эльф медленно осел на пол, прямо в пыль, обхватил колени тонкими зелеными руками и начал мелко, по-стариковски трястись.

В его глазах не появилось ни стального стержня профессионала, ни ледяного холода антикризисного управленца. В них плескалась только глубокая, серая, безнадежная тоска.

Эльф поднял на Макса покрасневшие глаза и надтреснутым, бесконечно усталым голосом произнес:

— Я — Николай Сергеевич.

Макс напрягся. Николай Сергеевич? Звучит солидно. Генерал службы безопасности? Теневой бухгалтер нефтяной вышки?

— Вахтер, — добил его эльф. — Из районного краеведческого музея.

Макс моргнул. Блестящий стартап по подбору кадров только что дал трещину.

— Жена от меня ушла... — тихо затянул Николай Сергеевич, покачиваясь из стороны в сторону. — Двадцать лет назад ушла. К заведующему домом культуры. Сын вырос, в Москву уехал, даже на праздники не звонил. Да и бог с ними со всеми...

Эльф шмыгнул носом, утираясь рукавом казенного комбинезона.

— У меня же только одна радость в жизни была. Кляссер мой. Кожаный, потертый такой, еще от деда достался. Я монеты собирал. Знаете, как это успокаивает нервы?

— Представляю, — мрачно ответил Макс, мысленно списывая в убытки выпитую дедом порцию «Слезы Эльфа».

— Жемчужина коллекции у меня была! — голос старика вдруг дрогнул от пронзительной нежности. — Полтина екатерининская, серебряная! Я ее каждый вечер бархатной тряпочкой натирал. Сидишь, бывало, на вахте, музей закрыт, тишина кругом, только часы в холле тикают... А ты полтину трешь. Блестит, как полная луна. И так на душе покойно становится.

По щеке Восемьдесят Девятого скатилась крупная слеза, прочертив чистую дорожку на грязной зеленой скуле.

— Я ведь прямо там и помер. На вахте. Тихо помер, дыхание перехватило только немного. Думал — ну всё, отмучился. Там, на небесах, думал, тихо будет. Облака, арфы какие-нибудь, покой... А очнулся — здесь!

Он обвел полными ужаса глазами гудящий цех типографии.

— На этом грохочущем конвейере! Зеленым рабом! И знаете, молодой человек, что в этом месте самое страшное?

— Что Стелла лишит нас пайка за невыполнение KPI? — предположил Макс.

— Здесь нет ни одной монетки! — Николай Сергеевич закрыл лицо руками и глухо, горько зарыдал. — Ни единой, мать ее, монетки, которую можно было бы положить в карман! Только этот проклятый картон! Ну за что мне всё это?!

Макс стоял над рыдающим вахтером и чувствовал, как с грохотом рушатся его амбициозные планы по созданию боевого отряда корпоративных диверсантов. Вместо зубастого бизнес-волка он получил всеми позабытого депрессивного пенсионера-нумизмата с разбитым сердцем.

Николай Сергеевич, бывший вахтер краеведческого музея, а ныне производственный юнит номер Восемьдесят Девять, сидел на засыпанном свинцовой пылью полу и размазывал по зеленому лицу горькие, совсем не эльфийские слезы.

Внезапно он вскинул голову и вцепился трясущимися руками в штанину Макса.

— Ударьте меня! — взвыл старик с такой отчаянной мольбой, что Макс невольно отшатнулся. — Пожалуйста! Стукните меня гаечным ключом по голове! Или налейте еще этого... чтобы я уснул! Чтобы всё прошло!

— Эй, тихо, дед, тихо! — Макс попытался оторвать от себя рыдающего нумизмата. — Какой ключ? Какое «еще»? У нас лимит на медикаменты!

— Я не хочу! — голос эльфа сорвался на хриплый визг. — Я не хочу быть Николаем Сергеевичем! Там, внутри... там болит! Понимаете?! Там пусто и холодно! А Восемьдесят Девятым быть хорошо! Когда я стою у конвейера... когда я кричу эти дурацкие гимны вместе со всеми... я не помню, что я один! Верните мне мой номер! Верните мне Радость!

Старик уткнулся лицом в грязный ботинок Макса и завыл в голос, раскачиваясь из стороны в сторону.

И в этот момент на Макса снизошло озарение.

Оно не было светлым и возвышенным. Скорее, оно напоминало удар киянкой по затылку. Тяжелая, циничная и жуткая в своей прагматичности истина.

Он вдруг понял суть Главного Конвейера.

Здешняя амнезия не была жестокими кандалами, выкованными для порабощения гордых титанов духа. Санта Корп не пленял героев. Он пылесосил обочины вселенных. Система стирала память не для того, чтобы отнять свободу, а для того, чтобы дать мощнейший, непробиваемый антидепрессант миллионам сломанных судеб.

Воображение услужливо нарисовало Максу картину его победившей революции.

Что будет, если он осуществит свой гениальный план и тайком добавит «Слезу Эльфа» в общую систему водоснабжения или пищевые синтезаторы?

Он ожидал увидеть армию прозревших спартаков, с яростным ревом штурмующих кабинеты Мотиваторов. Но реальность, судя по воющему на полу вахтеру, была куда мрачнее.

Если Макс напоит весь завод, он получит сто тысяч закомплексованных, раздавленных жизнью неудачников. Они остановят производство не ради свободы и баррикад. Они остановят конвейер, чтобы сесть в кружок, массово рыдать, обниматься, жаловаться друг другу на радикулит, стерв-жен, неблагодарных детей, маленькую пенсию и правительство. Желтый и Зеленый секторы превратятся в один гигантский, бесконечный сеанс групповой психотерапии, который неизбежно закончится тем, что половина «повстанцев» пойдет вешаться на шнурках от рабочих ботинок.

И ведь Макс от этого сценария был абсолютно не застрахован! Стартап рисковал в буквальном смысле захлебнуться в слезах и соплях.

«Великий план революции через алкоголь можно спускать в унитаз, — мрачно констатировал Макс, глядя на трясущегося деда. — Будить можно только узких специалистов. Инженеров, химиков, может быть, парочку бухгалтеров для махинаций с накладными. А основную массу... основную массу лучше оставить в их сладком, спасительном неведении. Иначе мы тут все чокнемся. Но как, блин, устроить фильтрацию?! Как понять, кого можно поить, а кого нельзя?!».

Ситуация тем временем стремительно выходила из-под контроля.

— Полтина моя! Серебряная! — продолжал голосить Восемьдесят Девятый на весь цех, совершенно позабыв о корпоративной этике и правилах тишины. — За что-о-о?!

Макс в панике оглянулся на массивные двери типографии.

Из коридора донеслись шаги. Ритмичный стук каблучков.

— Твою мать... — Макс схватил рыдающего эльфа за грудки, лихорадочно соображая, куда спрятать бьющегося в истерике пенсионера-нумизмата.

Он действовал на одних инстинктах, выработанных годами уклонения от налоговых проверок. Он схватил обмякшего Николая Сергеевича за шиворот и, применив силу, буквально ввинтил его в узкое пространство под станиной Резчика. Сверху он прикрыл это безобразие стопкой бракованного картона.

Дверь типографии разошлась с тихим шипением именно в тот момент, когда Макс выпрямился, судорожно вытирая руки о штаны.

На пороге стояла Стелла. Но это была не та ледяная фурия, которая привыкла входить в цех с видом инспектора по утилизации. Она выглядела... иначе. Алый латексный мундир сидел на ней чуть свободнее, верхняя пуговица была вызывающе расстегнута, а вместо привычного взгляда «я вижу твой некролог» в её глазах читалась жутковатая, чисто корпоративная кокетливость.

— Мой дорогой Ж-313, — произнесла она, и её голос больше не напоминал скрежет пенопласта. Скорее, это было мурлыканье бензопилы на холостом ходу. — Администрация Сектора внимательно изучила ваши последние показатели. Рост производительности на двенадцать процентов... Это впечатляет.