Теорема близнецов - Горницкая Любава

– Уступите девочке место. Задавят её тут, – обращается она к парню.

Пока ещё вежливо.

В этот момент я хочу исчезнуть. Ненавижу скандалы. Легко угадать, что будет дальше. Парень смотрит на меня с явной неприязнью. Возможно, он уже заметил мой бейдж. Но не сдаётся.

– Видела, куда лезла. Постоит. Со смены еду, уступать ещё всяким соплячкам…

Мне неловко. Лучше пусть толкаются и давят, чем шушукаются и косятся.

– Она основная, – с резким нажимом произносит контролёр.

Я стараюсь смотреть прямо перед собой. На приклеенный к стеклу типовой плакат: «Пожертвуйте посильную сумму благотворительному фонду “Путь надежды” на содержание питомников-накопителей» – и десятизначный специальный номер для сообщений-переводов. Не оглядываться по сторонам. Не видеть, как злятся люди вокруг.

– Не надо. Я… хочу стоять! Выходить скоро, – вру, чтобы отстали, но уже поздно.

Я ненавижу подпрыгивать от каждого резкого рывка автобуса. Но и заставлять других уступать мне не хочу. Хоть и имею право. Даже должна. Но это всегда делают с такими лицами, будто мысленно проклинают. Резервные должны пропускать основных в очереди, уступать место в транспорте, должны ещё много чего. Обычно их не заставляют. У основных свои машины, они ходят в места поприличнее и не стоят в очередях. Но случаются исключения. Привет. Исключение сегодня я, очень приятно. Забыла перед входом переложить бейдж в карман, как обычно делаю в транспорте. Вот и влипла.

Парень поднимается. Ему, ясное дело, неохота платить штраф или загреметь в камеру на пару недель за оскорбление основной. Пассажиры молчат. Вокруг меня расчищается небольшой островок. Сейчас, в час пик, свободное место. Радует одно: нам с парнем наверняка выходить на разных остановках. На поворотах он рушится на меня всем весом, бурча извинения, и чудом не вдавливает в сиденье. И очень внимательно смотрит вниз. На мои исцарапанные колени, выглядывающие в дырки на колготках. У меня горят уши, и я не выдерживаю. Закрываю глаза. Когда не видишь плохого, его будто и нет. Почему меня накрыло? Ведь всё правильно. Я – основная. Плевать, что мне тринадцать, я лучше их всех, это моё место, могла бы и сама подойти к кому хочу и выбрать самое удобное в салоне – не возразили бы. Я лучше их, ясно! Лучше! Галь что-то пишет у железной дороги. Очередной дурацкий лозунг. Он обиделся бы, узнай, что я веду себя как основная? Почему «как»? Я и есть основная! Я лучше Галя? Лучше наших из «Стены»? Какая разница! В автобусе все чужие. Нечего заморачиваться! Не вовремя вмешивается сигнал сообщения – ожил смартфон. А то и дальше сидела бы зажмурившись.

Лён пишет в личку. Переживает, правда! Пишет впервые за несколько месяцев с тех пор, как от меня отсел. И снова становится легко и весело, и я улыбаюсь, и плевать на тех, кого я не устраиваю. Тем более что ко Второму кольцу автобус пустеет и можно глядеть в окно на океан. Он сегодня удивительно спокойный.

Дома догоняет адреналин. Я лихорадочно перебираю вещи. Бейдж, сумка, значки на ней. Все тетради, учебники с наклейками, на которых моё имя. Ничего не потеряла? Я представляю, как к маме в госпиталь приходят патрульные. Как осуждающе качает головой старушка-вахтёр и в её глазах читается: «Так и знала!» Как мама спрашивает:

– Зачем на стенах?! Почему не в альбоме? Не на мольберте? В художественной школе?

И придётся рассказать правду о художке. И мама начнёт методично выбрасывать из шкафов на линолеум мои вещи, а потом аккуратно складывать их в дорожную сумку. Однажды она уже так делала. Когда её вызывали к директору рассказать о том, что я натворила на классном часе. Классный час я хочу забыть так же сильно, как и художку. Не важно. Мама закроет сумку и скучно проговорит:

– Собирайся. Едем в накопитель. Я забираю Лику из резерва. У меня теперь будет нормальная дочь.

Тогда я не выдержала. Зажала руками уши, мотала головой, просила прощения. Меня так трясло, что мама испугалась. Потом я лежала на диване, лицом к спинке, запив отвратительно терпкую мятную суспензию холодной водой. А мама возилась в соседней комнате. Старательно делала вид, что меня не существует. Наверное, она волновалась. Может, и жалела. Дала же лекарство. Но с тех пор я перестала рассказывать ей о своих делах. Вообще стала как-то меньше с ней разговаривать. Зачем? Она приходит с работы усталая. Не беспокоить.

Но я знаю вот что. Если меня снова начнут выгонять из дома, я не буду сопротивляться. Хотите жить с Ликой – ну и пожалуйста. Может, оно и неплохо в вашем накопителе. Не надо учить право и этику, у резервных упрощённая программа, говорят. Там нет Длинного и его компашки. И врать о художке с музыкалкой не придётся. Вдруг мне там вообще понравится! И идите все куда подальше! Только бы никто не узнал о нашей «Стене». Только бы не вычислили, что я рисую у железной дороги. Только бы мама не стояла на балконе, глубоко вдыхая и выдыхая. Только бы не…

Колготки выбрасываю в мусорное ведро. Они умерли без шансов на воскрешение. Нет одежды хуже, чем тонкие весенне-осенние колготки. Они, считай, одноразовые. Даже если в них не кататься по земле. Чуть прикоснулась – ползёт «стрелка». Хорошо мальчишкам, их не заставляют носить в школу юбки, и колготки им не нужны. Когда думаешь о такой чепухе, успокаиваешься. Кажется, мне безразлично сообщение из накопителя. Закрытая балконная дверь. Мамина мелко вздрагивающая спина. Я даже к патрульным на пороге и сбору сумки готова. И, когда мама открывает дверь моей комнаты, я спокойно сижу у компьютера в наушниках. Смотрю новую серию про приключения на необитаемом острове. Вечерами, когда некуда себя деть, уроки сделаны, а чатик «Стены» молчит, я часто залипаю в сериалы. Всё равно, что смотреть. Лишь бы длинное и побольше всякого волшебства. И обязательно весёлое. Без магии и грустное у меня и так каждый день есть. Школа называется. А сериалы должны быть про то, чего у меня нет.

Мама кладёт лёгкую тонкую руку на моё плечо. Намекает, что хочет поговорить. Её почему-то злят мои наушники. Дома я часто в них. Смотрю кино, слушаю музыку. Иногда не снимаю их, даже когда выключаю плеер. Пусть все думают, что занята. Не расспрашивают про музыкалку и художку. Но сейчас приходится снять.

– Да, мам?

Мама молчит. И пальцы её на моём плече нервно вздрагивают.

– Мам, ты чего?

Узнала про стены у железной дороги?

– Ника, мне пришло сообщение из накопителя.

Я прижимаюсь к её запястью щекой. Мне всегда сложно утешать людей. Толком не знаю как. Хочется просто дать шоколадку или яблоко. Чтобы ели и не грустили. А что говорить? Непонятно. Странно. Лучше просто показать, что я рядом.

– Ника, ты уже взрослая. Ты должна узнать… Всё ещё может обойтись, но… Лика…

Маме будто воздуха не хватает.

– Заболела? – наугад ляпаю я.

– Исчезла. Возможно, убежала. Её объявили в розыск. Буду писать жалобу на их воспитателей. Совсем не следят за детьми.

Я не соображаю, как реагировать. Да и до конца ещё не понимаю, что произошло. Ощущаю щекой твёрдые, узкие мамины пальцы. На экране компьютера по неестественно яркой лазурной воде плывёт лодка. Пережившие кораблекрушение пытаются добраться до острова.

Глава вторая