Теорема близнецов - Горницкая Любава

– Страшно? – спросила я у него.

Будто невзначай. Чтобы не догадался, как я сама боюсь глубокой пустоты вокруг. Вдруг механизм заест и мы застрянем на верхотуре?

– Нет. Люблю высоту.

Тогда я впервые подумала, что Лён классный. Бесстрашный. Никогда не выделывается, не кричит громче других. Не толкнёт, не поставит подножку, как Длинный. Здорово, если Лён станет моим другом. Но вслух не сказала. Ещё чего. И не пододвинулась ближе, прилипнув к стеклу смотровой кабинки. И потом, когда нас в школе посадили за одну парту, не показала, что рада. Но сейчас сомневаюсь, что это правильно. Ну, что я всегда молчала, не давая понять, как хочу сидеть рядом. А потом возникло общее. Наша тайна, которую на самом деле знают ещё человек десять. Только эти десять – чужие. А мы одноклассники. Мы можем сдать друг друга, если что-то случится. Если одного из нас раскроют. Пусть это, пожалуйста, буду не я. Лён надёжный. Он продержится. А я… я даже музыкалку не смогла вытерпеть, не то что допрос! А ещё мы с Лёном не сядем больше вместе ни за одну парту, ни в одну кабинку колеса обозрения. Мы и видимся только в «Стене».

Я поправляю свою ветровку, того же цвета, что и спрятанный в сумке зонт. Нарочно так, чтобы уголок с буквой «О» на бейдже прикрыли складки ткани. Ажурная литая решётка парковых ворот уже видна через дорогу. И там, за воротами, лучше не привлекать к себе внимание.

Почти бегу мимо аттракционов. Сейчас, в разгар учебного и рабочего дня, они пустуют. Отдыхающих почти нет. Не видно и патрулей охраны правопорядка. В такое время обычно спокойно. Ни скандалов с громкой руганью, ни драк, ни карманных воришек, слоняющихся в толпе отдыхающих. За аттракционами, сразу после карусели с белыми неуклюжими лошадками, похожими на замаскированных крокодилов, парковые тропинки ведут вниз, в полулесную прогулочную часть. Здесь можно бродить часами, лениво считая выныривающие из-за деревьев белые облупившиеся статуи врачей времён эпидемии. В темноте они выглядят жутковато, словно вот-вот спрыгнут с постаментов и утащат в сумрак. Но сейчас я не обращаю на них внимания и перехожу на бег. Лечу по наклонной тропке, раскинув в стороны руки, и сумка больно бьёт меня по бедру. И попадаю куда хотела. За безлюдной опушкой сереет железнодорожная насыпь. Первая кольцевая железная дорога. Пассажирские поезда не ходят по этому пути. Только медленные пригородные электрички. И редкая городская, которая дотащит и до нашего коттеджа на Втором кольце. В электричке ехать посвободнее, чем в автобусе, но скучно. За окнами нет океана, одни бетонные серые плиты ограды. Плиты, которые должны быть одинаковыми. Без рисунков. А-ха-ха. Ну конечно.

Наши уже собрались у насыпи. Ясное дело, не все. Тот же Лён на уроках. У многих не закончилась заводская или фабричная смена. Нас тут только двое основных. Забредших из интереса. Членов секретного чатика «Стена». На бревне под насыпью сидят четверо. Машут мне руками.

– Копия, давай сюда!

Имена у нас не приняты. Только ники. Вернее, клички. Также не принято распространяться, кто ты есть вне игры с рисунками. Чтобы если кто-то попался, то случайно не сдал других. Я призналась однажды, что близнец. Так и стала Копией. Всем, кроме нас с Лёном, больше восемнадцати лет. Логично. Резервные мелкие по питомникам-накопителям сидят. Как она. Лика. Но до вечера ещё долго. Не хочу о ней помнить.

По кругу идёт пачка овсяных галет. Самые дешёвые из магазинных. Отдаёт химией, но я забираю свою долю и грызу, как ребята. Разницы-то: вкусно или невкусно? Надо быть своей и не выделываться. Когда пачка заканчивается, тощий темноволосый Галь выуживает баллончики.

– Погнали, пока тихо?

На стенах рисовать запрещено. И не только тут, у дороги, а везде. Для основных за это штраф или исправительные работы. Для резервных – что-то похуже, не уточняла. Потому что вандализм и порча общественного имущества. Не понимаю. Почему унылый серый бетон портят картины? И кому они мешают? Это даже не жилые дома. Иногда мне кажется, что я ввязалась в чатик «Стена» и эту беготню наперегонки с патрульными не потому, что люблю рисовать. Мне нравится риск. Нравится сама возможность попасться и тот момент, когда всё-таки не попалась. Сердце часто колотится и немного болит. Галь не рисует. Пишет. Он единственный из нас делает надписи. Скучные лозунги. Всякие там «отменить резерв» и типа того. Старается, выводит, украшает завитушками. Это его письмо тем, кто выглянет в окно электрички. Я не заморачиваюсь. Распыляю цветные кляксы, из которых потом сложится космический узор звёздного неба. Надо не забыть оставить свою метку – угловатую крупную «К».

– Валим!!!

Патрульные. Вот откуда они в это время тут, а? Принесло же! Влево или вправо? Вдоль рельсов или через забор махнуть? Я подтягиваюсь на руках. Бетон под ладонями холодный и шершавый. Мешает мотающаяся сбоку сумка. И не бросить её. Тетради-то подписаны. Имя, фамилия, школа, класс. Из-за сумки я падаю по ту стороны стены неловко, проезжаю ладонями и коленями по земле, обдирая кожу. По колготкам тут же расползаются уродливые дырки. Больно. Но повезло, что не на кирпичи и не в колючий кустарник. Бежать. Петлять по лесу. Сзади топот, свист и крики «Стоять!». Вроде оторвалась. Тихо. На автотрассу я выбираюсь прихрамывая. Царапины кровоточат. Края колготочных дырищ прилипают к ранкам. В ушах шумит, щёки горят. Но хочется смеяться. Я опять их обманула. Ушла от погони. И успела скинуть баллончик с краской у стены. Никаких улик.

В павильоне автобусной остановки я сажусь на узкую неудобную металлическую лавочку и вытаскиваю из сумки смартфон. Захожу в чатик «Стены» и маякую: «Нормально, оторвалась». Судя по сообщениям, нам сегодня повезло. Никого не поймали. Подходит автобус. Внутри полно народа, сейчас это только радует. В толпе никто не заметит мои рваные колготки, следы лесной земли на юбке и ветровке, прилипшую к кедам траву. Остаётся трястись до самого дома, цепляясь одной рукой за поручень. И успеть переодеться до того, как вернётся мама. И крышку фортепиано оставить открытой. Будто бы играла.

К окну не пробраться. Да и на среднюю площадку вообще не вылезти. Я повисаю в проходе над хмурым парнем в мышиной рабочей куртке с эмблемой «ФПО» – «Фабрика по переработке отходов». Такие есть в каждом городе. Потому что мусор – переносчик заразы. Мусор отправляют из контейнеров на свалки три раза в сутки. В выходные дни – пять раз и больше. За любое отклонение от графика – штраф. Город должен быть стерильно чистым. Иначе опять эпидемия, которая никому не нужна. На загородных свалках отходы сортируют. А потом отправляют на фабрики переработки. Фабрики занимают по кварталу, а то и больше. Громадные тёмные ангары сортировочных цехов кажутся со стороны местом, где живут чудовища. Мусорные мутанты, совсем как из страшилок для младшеклашек. У одной женщины умер основной сын, а резервного не было. Она пробралась в цех сортировки и упросила бригадира участка сделать ей ребёнка из отходов. Из старого заразного хлама бригадир собрал женщине мальчишку. Странного мальчишку с пустыми глазами, пахнущего ветошью и гнилью. А потом женщина пропала, а мальчишка остался жить. Однажды он прикоснётся к тебе в автобусе, заденет на улице плечом, и на твоей коже появятся медленно растущие синюшные пятна – предвестье заразы… На самом деле на фабриках людей из мусора не производят, конечно. Но ходят слухи, что там делают удобрения из трупов, которые находят в помойных контейнерах. Трупы в контейнерах – это почти как мусорный мальчик. Страшная сказка. Будто бы есть мелкие дурные резервные, которые бегут из накопителей. И на них охотятся, отстреливают, а трупы оставляют в мусорных баках. Но бред же! Кто будет убивать резервных? Воровство у государства! Только о трупах в мусорке, отданных на переработку, болтают всё время в школе, добавляя, что это не точно. Всё, что мы обсуждаем на переменах в женском туалете, не точно. Точно только то, что есть фабрики, на них работают резервные и сейчас они едут со смены домой. Парень с фабрики смотрит в окно. От него удушающе тянет потом и крепкими сигаретами. Спасибо, что не гнилым сырьём. Очень хочется отойти, но не получится. До самого Второго городского кольца в салоне будет давка. Я стараюсь не прижиматься к сидящему, хотя сзади упираются под колени чьи-то хозяйственные сумки. Рыхловатая пожилая контролёрша пробирается к нам и, когда я неловко прижимаю к терминалу оплаты ученическую карту, замечает мой бейдж.