Теорема близнецов - Горницкая Любава

– Совсем страх потеряла?

– …Резервный ребёнок может быть взят в семью в случае неизлечимой болезни основного или смерти основного по любой причине, а также служить донором крови или органов, при необходимости медицинской помощи основному… В случае инвалидности основного ребёнка, выдающихся способностей резервного при низких способностях основного возможен перевод основного в статус резервного и наоборот… – лепечет практикантка, панически шмыгая носом.

Ясное дело, она слышала Длинного. И понимает, что ситуация паршивая. На электронных часах над доской мелькают размытые цифры секунд. Минуты меняются гораздо медленнее. Кажется, временная учительница ждёт спасительного звонка ещё сильнее, чем мы.

– Отстань от неё, – вмешивается Лён.

Ты ещё куда? Молодец, защитил, сейчас и к тебе прицепятся. И почему ты вступаешься за меня? Не отворачиваешься, как последние месяцы. Потому что мы оба из «Стены»? Или…

– Тебя спросить забыли! – В Лёна летит пенал.

Разумеется, не кого-то из них, а схваченный у соседа сзади. Своё они берегут. Пенал шлёпается на край стола, Лён спихивает его в проход между рядами. Сашка что-то шепчет ему на ухо, косясь в мою сторону. Наверное, отговаривает защищать меня.

Я берусь за корешок толстенного учебника права. На обложке – фото стены госпиталя. У подножия её – ржавые гвоздики. Новое право возникло после эпидемии, картинка напоминает об этом. Надо вмазать по макушке Длинному как раз стороной с фоткой. Обложка твёрдая, из плотного картона. Не промахнуться бы. Если он увернётся и перехватит руку…

– Более одного основного ребёнка в семье может быть, только если она готова отказаться от всех льгот и помощи государства, платить налоги на второго ребёнка…

– Это что тут за базар? – Наш куратор, Виктория Павловна, врывается в кабинет, выбивая каблуками отрывистую дробь.

Как она ходит на шпильках такой высоты? Не покачнётся, не запнётся.

– Антон, что за цирк!

Длинный поднимается неохотно. Едва не скребёт макушкой потолок.

– Что сразу я?! Это Ларцева!

– Имей совесть! Я всё видела. Камеры в классе зачем, по-твоему?

Почему куратор приходит, чтобы разнимать наши тёрки, но никогда не пытается спасти очередную практикантку? Я кладу учебник на стол, госпиталем и гвоздиками вниз. Гремит звонок. Народ вскакивает и несётся в столовую, чудом не сметая возмущённую Викторию Павловну. Мы очередной раз не померли на уроке права. Радость-то какая.

Я догадываюсь, почему плачет мама. И эта догадка мне не нравится. Потому что маме… не всё равно, что Лика в накопителе? Она, наверное, хотела бы забрать её к нам. Но только… мама тогда уже не будет образцовым гражданином… У неё самая важная профессия. Не просто врач, а исследователь в лучшем экспериментальном госпитале. Эпидемий больше не будет благодаря и ей тоже. Врачи не допустят. Так пишут в учебниках и говорят в школе на торжественных линейках. Всё это, конечно, правда. Но можно меньше пафоса, ну, на самом-то деле? Моя героическая мама – обычный человек. Она работает. Много. Она родила основную замечательную меня. И резервную Лику, которая станет рабочей на заводе или ещё кем полезным и поможет стране. Мама никогда не нарушает закон. Паркуется и то всегда правильно. Не пьёт, не курит. Идеальная мама. Только она не хочет получать сообщения третьего числа. Не хочет помнить о Лике. И на самом деле это значит, что мама привязана к ней. Боится заскучать или типа того. А быть привязанной к резервному ребёнку незаконно. Он уже не твой, он принадлежит государству. Первый – себе, второй – стране. Мне кажется, что это начало считалки. Раз-два-три… Но только хорошо, что я в этой считалке – раз. Потому что два – резерв. Потому что тянуться к резервному – всё равно что пытаться присвоить чужую вещь. Убери руки и не кради у страны. Резервные – долг перед ней. Попытаешься выкрасть или испортить государственную собственность – сядешь в тюрьму. Проявишь излишнюю привязанность – совершишь «психологическую ошибку». Резервные как весовой товар в магазине. Или покупай, или не трогай руками. Хочешь нянчиться, как с основным? Плати сумму выкупа – и вперёд. Не можешь заплатить, не порти чужое. Потому что, как в эпидемию, которую мы никогда не видели, а только читали о ней книги и смотрели кино, надо помнить: ты можешь потерять близких в любой момент. Ни-ко-го не надо любить слишком уж сильно. А резервных любить нельзя, просто нельзя… Но, может, дело в том, что мы близнецы? Что мама так переживает за Лику просто потому, что она похожа на меня? Но я ведь её Ника! Мы всегда были вместе, а к Лике ездили по родительским дням. А сейчас приходят только сообщения. Иногда мне хочется, чтобы не было и их. Чтобы не существовало моей копии. Чтобы вечера вроде сегодняшнего меня не пугали.

Но до вечера я успею в парк. И это спасает всё. Мой день точно спасает. После госпиталя стоило бы пойти домой. Вернее, поехать. Будь я с мамой или папой, подвезли бы на машине. А одной надо толкаться в душном автобусе, ползущем, как неспешная черепаха, вдоль побережья. Тут уже нет набережной. Если встать на средней площадке, опереться ладонями о горизонтальный поручень и чуть наклониться вперёд, может показаться, что стекла не существует. Просто внизу, под прибрежной насыпью, плещется буро-зелёный океан. Ещё чуть-чуть, и брызги умоют моё лицо. Только обычно к окну не протолкнёшься. Автобусы забиты резервными. Теми, у кого есть работа. Спешат на свои заводы и фабрики, занимают все места: и сидячие, и стоячие. Ехать на одной ноге почти до конечной – плохой план. Мы живём на западной окраине. В центре – вперемешку офисы и предприятия. Никаких жилых домов. По Первому городскому кольцу – однотипные серые многоэтажки – общежития для резервных. Второе кольцо, с коттеджными посёлками, – для нас, основных. Сюда редко ездят на общественном транспорте. Только если любят, как я, кататься вдоль береговой линии. Автобус подождёт. До Первого городского кольца от экспериментального госпиталя можно добраться и пешком.

Я иду по прямой. Заасфальтированные улицы-радиусы скоро превратятся в неряшливую грунтовку, петляющую между тёмных островков – одинаковых кварталов-гнёзд. Накрапывает мелкий дождь. День без сырости и влаги – редкость. Когда-то столицу, город Новосветьевск, где я живу, построили у океана. Порт, все дела. Торговля и транспортные штуки важнее вечной омерзительной погоды. Зонт лежит в сумке, но вынимать его лень. Тем более что он некрасивый. Серого нейтрального цвета государственного флага. Этичная вещь. Такие не вызывают у окружающих сильных эмоций. Правильный типовой зонт из школьного подарка на день защиты детства. Будь моя воля, я бы его разукрасила. Хотя бы самыми простыми цветами, а лучше звёздами. Вышло бы наше обычное городское предгрозовое небо с металлическими тучами. Или космос, подпираемый блестящими спицами. На такой зонт наверняка оглядывались бы. Слишком много чужого внимания. И считали бы бунтаркой. Вот выбрала что-то пёстрое, беспокоящее других. Но дело совсем не в том, что хочется выделиться. Или в том, что не нравится серый. Я просто люблю рисовать. Всегда, везде… Хотя нет, не везде! Мне и в художке нравилось сначала. Но вышло как вышло. И с самого ухода из художки я начала стесняться показывать плохо знакомым рисунки. Осторожничаю. Вдруг позавидуют или засмеют? И мой зонт остаётся серым, этичным и скучным. Я бреду с ним под противной моросью с неба в центральный парк. Потому что там есть кое-что получше художки.

Парк находится между Первым и Вторым городскими кольцами. Вроде бы он для всех. Но не секрет, что гуляют там всё больше резервные. Основным хватает зелени во дворах коттеджей. Иногда, правда, из школ привозят классы кататься на аттракционах. В такие дни для остальных посетителей вход закрыт. Я тут так впервые и оказалась. Лет в восемь. Помню, нам всем купили по целому облаку розовой сахарной ваты. И выдали по значку с буквами «ЦП» (центральный парк, понятное дело), сплетающимися в кудрявый вензель. Мы с Лёном попали в одну кабинку колеса обозрения. И смотрели вместе, как уходят под ноги лохматые верхушки тополей.