Теорема близнецов - Горницкая Любава

Любава Горницкая

Теорема близнецов

© Горницкая Л. И., 2026

© Мордашева А. В., 2026

© ООО «Издательство «Абрикобукс», 2026

Часть первая. Тезис

Глава первая

Ненавижу третье число. Любого месяца. Просто ненавижу. Это день, когда мама долго стоит на балконе, запрокинув голову назад, и щурится. Подходить не стоит. Только наблюдать сквозь прозрачную пластиковую дверь, как вздрагивает мамина спина. Лучше вообще исчезнуть и не мешать. Но я не могу. Стою и смотрю на её затылок, на короткие каштановые кудряшки, на острый бугорок крупного шейного позвонка. Словно, если я отвернусь, с мамой случится плохое.

Папа третьего просто старается поменьше бывать дома. Много дел в офисе, пришлось задержаться, вернулся поздно, сразу лёг спать. Если выходной, то пригласили в гости. Или срочно нужно за продуктами на другой конец города. Враньё, конечно. Но ему так проще. Я понимаю. И не переспрашиваю.

Раньше, когда мы ездили к ней, было ещё хуже. Сначала бестолковые сборы с громким перешучиванием, магазин, где кидаешь в корзину вафли, шоколад, другую чепуху в яркой обёртке. Что обычно кладут на полки у касс. Необязательную вкусняшку. Тебе улыбаются. Положила много вкусностей – заботливая. Но для меня грести со стеллажей сладкие мелочи – просто игра. Я сама их не люблю. Яблоки вкуснее, правда.

– Ника, ну куда ты нарядилась в новые светлые штаны? Там же грязища во дворе, выбери что попроще!

Мама частит. Говорит так быстро, как может, проглатывая слова. Папа молча играет с брелоком на ключах. Радио громко поёт в машине. Музыку перебивают новости. Диктор медленно и отчётливо произносит хорошо заученный текст:

– Сегодня, в родительский день, питомники-накопители по всей стране открывают двери для посетителей…

Папа возится с приборной панелью. Переключить быстрее. Пока никто не застекленел. Другая станция врывается гитарными аккордами. Хриплый голос вокалиста кричит о лучшем городе на свете, и мы с мамой подпеваем, а папа за рулём иногда кивает в такт мелодии. Много суеты. Будто бы весело. Это заглушает нервное напряжение. Улыбайся, болтай, лови ритм. Всё хорошо. Всё отлично. Пережить сегодня. Просто пережить.

Какое счастье, что ездить больше не надо. Лучше эти несколько минут, когда я караулю балкон, чем целый день, скребущий ржавой тёркой не то мысли, не то память. А видео и фото можно стереть из памяти смартфона. Не знаю, оставляет ли мама снимки и ролики с ней после просмотра. Иногда хочется проверить.

Мама вообще-то редко грустит. Некогда. Много работы. В экспериментальном госпитале не попереживаешь, наверное. Загрустил – ошибся. И всё, что делал, насмарку. Но материал – не пробирки. Живые пациенты. И на работе мама всегда спокойная. Она обычно улыбается, когда выходит ко мне. Синий лабораторный халат, прямая спина, невозмутимое лицо. Мама в госпитале – ожившая фотография, человек с плаката «Они заботятся о вашем здоровье». Такие висят везде. Дань памяти эпидемии, такая же, как вялые гвоздики у порогов больниц. Но я знаю, что вечерами улыбка отклеивается от маминых губ и остаются только тонкие нити морщинок вокруг рта. Нити впиваются в кожу, усталость проступает тонкой вышивкой. И пусть. Всё равно мама красивая.

Я бывала только в приёмном покое госпиталя. Внутрь не просочишься. Дочь сотрудника? Ну и что? Пропуска нет? Сиди, девочка, к тебе выйдут. Девочка, блин. Имя бы хоть прочитали. На бейдже ведь написано. Дурацкий бейдж, который приходится каждый день прикалывать к куртке. Пластик мутноватый, но чёрные крупные буквы под ним не различит только слепой. Ника Ларцева, учащаяся. И в углу – маленький золотистый овал. «О». Основная. Вроде всё ясно. Но почему-то охранники, вахтёры и всякие там проверяющие из школьных комиссий не любят называть людей по именам. Девочка, мальчик, женщина, мужчина. По-моему, если к ним вынесет из океана огроменную акулу, то и с ней разговор будет короткий:

– Рыба, покиньте помещение! Вы слишком мокрая!

К маме, в лаборатории или палаты, мне нельзя, допустим. К тринадцати годам уже прекрасно понимаешь, что такое пропускной режим и «медицинская тайна». Но можно хотя бы говорить нормально, а не сквозь зубы? И не коситься так, словно я вот-вот запачкаю пол или вообще съем фикус?

Что подумал бы папа? Ну, если узнал бы, что я сейчас злюсь из-за того, что для него пустяк. Папа не считает чужие неприязненные взгляды чем-то ужасным. И всегда нервничает из-за меня. Словно боится: я окажусь при посторонних хуже, чем есть на самом деле. Неправильной дочерью, за которую стыдно. Если соседи говорят о слишком громкой музыке в нашем доме или мама приносит так себе новости о моём поведении с родительского собрания, меня зовут в гостиную на «серьёзный разговор». Больше занудный, чем серьёзный на самом-то деле.

Папа опускает голову, когда пытается ругать, и длинная чёлка падает на глаза. Словно он пытается скрыть, что думает на самом деле. Правда злится или делает как положено. А я и не грублю никому. Просто отвечаю иногда. Но в госпитале молчу. Мама весь день в делах и так устаёт, что от неё всё время пахнет мятой. Суспензия от мигрени воняет резко и горько. Мы заказываем в аптеке мятную гадость каждый месяц. Если маму начнут доставать ещё из-за меня, ей и на неделю флакона не хватит. Поэтому я просто стараюсь не замечать, как дежурная бросает косые взгляды на мои обкусанные ногти с грязной каёмкой и на вечно пыльные серые кеды, проглядывающие сквозь прозрачные бахилы. Не нравлюсь? Ну и страдайте. Будто я к вам пришла.

Дежурная меня помнит. Но словно надеется увидеть какую-то другую девочку. На которую можно накричать или выгнать за дверь. Вроде той, второй, что никогда не посмела бы сюда заявиться. И пока я думаю об этом, выходит мама.

Губы у мамы бледные, потрескавшиеся от сухости. Наверное, сегодня надолго надевала маску. Делала что-то важное, требующее стерильности. Лучше смотреть на них, не переводя взгляд выше. А то угадаю недоумение в глазах. Середина учебного дня. Кое-кто должен находиться в школе. Писать рейтинговую контрольную работу по праву. Но я сижу здесь, в приёмной госпиталя, ёрзаю по твёрдой лакированной скамейке. Читаю инвентарный номер на кадке с фикусом, запоминаю со скуки цифры. Прижимаю к груди сумку с учебниками, и на ней, между криво пришпиленных значков с лицами киноактёров, видны грязные следы подошв.

– Ника, что случилось? Почему не на уроках?

– Меня выгнали. Сказали, без тебя назад не пустят. Сначала – к директору. Так получилось.

Губы сходятся в узкую полоску. Минус улыбка.

– Ты помнишь, какое сегодня число?

– Ну третье, да… Ладно тебе, я не нарочно.

– Что опять? Дралась? Отказалась выполнять задание? Разбила стекло? Украла вещи одноклассницы?