Чокнуться можно! Дилогия (СИ) - Аржанов Алексей

– Если мне память не изменяет, – огрызнулся он, –насильная психиатрическая помощь у нас в стране разрешена только в том случае, если пациент угрожает себе или окружающим. Чем я вам с Володиным так помешал⁈

– Я только что отправил Кузнецова в Саратов, – проигнорировав его выпад, сказал я. – Панкреонекроз. И при этом ему бы смогли помочь здесь, если бы вы были на дежурстве. И речь сейчас не только об одном человеке. А что, если за время вашего отпуска сюда привезут ещё человек пять‑десять с патологиями, с которыми ваши коллеги справиться не в силах?

Я зашёл сразу с козырей. Сюсюкаться с ним бесполезно. Если я буду рассказывать ему, что в операционной ничего страшного нет, он меня даже слушать не станет. Шигаев лучше меня знает, что происходит в хирургическом отделении.

Но для начала его нужно вывести на эмоции – тогда и поговорим.

Хирург сжал кулаки. Эффект вышел даже лучше, чем я думал. Ещё бы чуть‑чуть надавил – и он бы на меня бросился. Самое то.

Даже система ненадолго проснулась, чтобы сообщить о моём успехе.

/Объект Шигаев: гнев, раскаяние. Процесс провокации с целью выйти на конструктивную беседу – удача. Рекомендуется постепенно перейти к разрешению проблемы/

/Система будет перезагружена через пятнадцать часов. Идёт подсчёт увеличения уровня совместимости…/

– Вы пришли мне читать нотации⁈ Учить меня вздумали? Да кем вы себя возомнили, Астахов? – процедил сквозь зубы он. – Вы меня за дурака, что ли, держите? Я ситуацию прекрасно понимаю. Да, я подставил отделение. Вот только вы меня совсем не понимаете. Видимо, зря о вас все столько болтают. Никакого чувства такта.

Я сел на стул напротив него. Он всем видом показывал, что не хочет моей компании. Но на деле подсознательно он жаждал выговориться.

– Рассказывайте, что произошло, – так же спокойно произнёс я. – Обещаю, никому не расскажу и в протокол вносить не буду. Мы просто поговорим.

– А что тут рассказывать? – нервно хохотнул он. – Что я – хирург с тридцатилетним стажем, который теперь даже за скальпель взяться боится? Не верите мне? Думаете, я тут просто так прохлаждаюсь? Вот, смотрите!

Он вытянул перед собой руки. Его пальцы дрожали похлеще, чем у Бахаева с похмелья.

– Я всё вижу. И верю вам, Роман Михайлович. Продолжайте, – попросил я.

– В апреле ко мне в отделение поступил пациент, – свою историю он уже начал рассказывать спокойно, без гнева. – Совсем ещё молодой парень. Спортсмен! Ситуация ерундовая. С грыжей нужно было разобраться. Сам не знаю, как так получилось. Но я задел сосуд. Рука дрогнула. Кровотечение остановили моментально, его здоровью это никак не навредило. Но как я мог это допустить? Операция простейшая. Я раньше мог её с закрытыми глазами провести. Но вот с тех самых пор… Всё. Вижу операционную – и трясти начинает похлеще, чем сейчас. Да я такими руками первого же пациента порублю.

Типичная ситуация. Человек‑перфекционист. Ему нужно, чтобы всё было идеально. Допустил малейшую ошибку за тридцать лет – всё, паника.

– И что же, по‑вашему, лучше сидеть тут и в бумагах главного врача ковыряться? – поинтересовался я.

– Мне просто отойти надо… Так я хотя бы никому не наврежу. Слышите, Астахов? Не забыли ещё этот завет? «Не навреди!» И мы оба с вами его нарушили. Я пациента чуть не убил, а вы пришли и меня взбаламутили! – вновь разошёлся хирург.

– Роман Михайлович, никто от ошибок не застрахован. Вы же человек, а не машина. Вы говорите так, будто вас теперь все преступником считать должны, – подметил я.

– Вам легко рассуждать. Вы словами работаете. Можете наплести всё что угодно. Или накачать больного психотропами, – хмыкнул он. – У меня другая работа.

– В психиатрии тоже могут быть ошибки. И они не менее серьёзные. Неопытный психотерапевт жизнь человеку может сломать.

Я невольно вспомнил настоящего Астахова, который теперь уже носит фамилию «Борзов». Вот яркий пример. Я ведь лично общался с человеком, которому он чуть мозги не свихнул.

– Вы думаете, что за пациента боитесь, да?

– А что, не очевидно? – буркнул он.

– Нет, всё совсем не так. Я не хочу сказать, что здоровье людей вам не важно. Но ваш страх имеет иную природу. Вы боитесь потерять контроль, Роман Михайлович. Вот в чём проблема, – объяснил я.

Он хотел поспорить, но не стал. Решил промолчать. Видимо, всё‑таки я смог до него достучаться. Теперь пора перейти к практике.

Я взял со стола чистый лист бумаги и положил его перед Шигаевым.

– Продолжим. Возьмите ручку, – попросил я.

– Это ещё зачем? – нахмурился он, но я не стал давать новых команд, пока он не послушался моего совета.

Ручка в его пальцах задрожала.

– А теперь пишите слова. Любые. Желательно штук сто.

– Астахов, вы сами, что ли, с ума сошли? Какие ещё сто слов⁈

– Делайте, как я говорю, – настоял я. – Слова могут быть любые. Не обязательно связывать их с вашей профессией.

– И это ваш метод лечения? – хмыкнул он. – Ерунда какая‑то.

Но всё же начал писать.

Первые слова у него получались совсем кривые. Он едва мог удержать ручку. Но я знал, что дальше ему станет лучше.

Чем больше он писал, тем меньше думал о том, что делает. Сначала ему приходилось концентрироваться, а потом он и вовсе отстранился от заданной мной задачи. Через пару минут я заметил, что ему даже дышать стало проще.

– Достаточно, – прервал его я. – А теперь ручку отложите и взгляните на лист. Что скажете?

– Чёрт меня раздери, Астахов, – глядя на плоды своих трудов, прошептал он. – Что вы со мной сделали?

К концу листа его почерк изменился. Шигаев и сам не заметил, как его руки перестали дрожать. После пятидесятого слова почерк был отличный. Правда, не уверен, что классический врачебный почерк в принципе можно оценить на десять из десяти.

– Когда ваш мозг занят работой, он перестаёт думать о проблемах. Стоит вам сейчас же вернуться в операционную, и уже после подготовки к хирургическому вмешательству руки у вас дрожать перестанут, – объяснил я. – Все знают, что вы тут лучший специалист. Сомневаюсь, что ваши руки забыли, как работать за эти пару недель. Я бы порекомендовал вам вернуться и хотя бы ассистировать.

– Ассистировать у новеньких? – усмехнулся он. Но теперь уже без злости. – Да они же догадаются, что со мной что‑то не так!

– Скажете, что просто хотите оценить, как они оперируют сами. Проведёте что‑то вроде урока, – предложил я. – А на деле будете себя в порядок приводить. Придумаете что‑нибудь, я не сомневаюсь.

Он долго молчал, затем одним‑единственным кивком выдал мне сразу несколько немых сообщений. И извинился, и поблагодарил меня за помощь.

– Знаете, Алексей Сергеевич… – он с облегчением вздохнул. – А я ведь и в самом деле думал, что это навсегда. Рад, что вы зашли ко мне.

– Будут проблемы – обращайтесь. Вы знаете, где меня найти.

Я покинул его каморку и теперь уже с чистой совестью направился домой. Отчитываться перед главным врачом не обязательно. Готов поспорить, что Шигаев сам к нему скоро заглянет. Теперь можно и отдохнуть. Не таким уж коротким оказался сокращённый день!

По дороге домой у меня зазвонил телефон. Я сразу догадался, кто решил выйти со мной на связь.

Макс.

Стоило мне ответить на звонок, и я тут же убрал ухо от телефона. По ту сторону нарастало такое пыхтение, будто Макс заместителя мэра на себе в Саратов тащил.

– Успокойся, Макс. Отдышись, набери воздуха. И объясни, что происходит? – твёрдо сказал я.

– Док… – водитель еле выдавливал из себя слова. – Я… Я успел, представляешь? Пятьдесят минут! Всего лишь! Быстрее, чем за час управился.

– Фух, – я с облегчением выдохнул. – Что ж ты так пугаешь? Молодчина, Макс! Как там Кузнецов? Живой? – поинтересовался я.

– Живой, зараза! – усмехнулся Макс. – Его в областную быстро приняли. Я ещё остановиться не успел, а они его уже вытащили из машины. Ну, я преувеличиваю, конечно, но ты меня понял! Я на всякий случай подождал ещё с фельдшером. Через полчаса хирург вышел. Сказал, что оперировать начали – жить будет. Говорит, если бы ещё минут на десять опоздали, было бы уже поздно.