Чокнуться можно! Дилогия (СИ) - Аржанов Алексей

– Понимаю, – сухо ответил я. – Поэтому и разговариваю с вами именно в этом ключе. Я сомневаюсь, что ваше волнение хотя бы немного связано с причиной нашего спора.

Что ж, посмотрим, как он отреагирует на прямую атаку.

Я мысленно перебрал всё, что знал о его отце. Антон Петрович Фирсов, семьдесят восемь лет. Деменция средней степени, осложнённая старческой депрессией. На приёмы его привозит социальный работник. Приятная женщина, которая уже давно заботится о моём пациенте.

Она же забирает рецепты и следит за приёмом препаратов. Я сам лично подробно объяснял ей, что, как и зачем должен принимать пациент.

Сам Никита Антонович в карточке отца упоминается ровно один раз – в графе «сведения о родственниках». Адрес: Саратов. Контакт: телефон, который у нас даже не пытались набрать, потому что трубку, по словам соцработницы, молодой Фирсов никогда не берёт.

К сожалению, такие случаи в моей практике – не редкость. Дети разъезжаются по большим городам и забывают о родителях. Старики живут одни. Социалка, фельдшеры, участковые врачи – вот и вся семья. А потом из ниоткуда появляется «заботливый» родственник с папкой бумаг, набитой целой тонной жалоб.

И, к сожалению, чаще всего эти разборки начинаются ровно в двух случаях. Либо когда родитель умирает и встаёт вопрос наследства, либо когда есть возможность стрясти с кого‑нибудь деньги.

Нет, разумеется, бывают и серьёзные жалобы, с которыми и в самом деле нужно разбираться. Недобросовестных врачей тоже хватает. Но, как показывает практика, большинство жалоб необоснованные.

В психиатрии таких людей называют по‑разному. Но лично я предпочитаю называть их паразитами. Есть только желание получить выгоду. Мораль отметается в сторону. Такой человек не способен на настоящую заботу, зато прекрасно умеет имитировать её, когда это выгодно.

Аффективное расстройство личности с антисоциальными чертами.

Такой диагноз юристу я бы не стал вносить в официальный документ, но мысленно всё равно уже его поставил.

– Никита Антонович, – продолжил я, – давайте проясним пару моментов. Когда вы в последний раз навещали отца?

– Это не имеет никакого отношения к делу! – упёрся он.

– Имеет. Причём самое прямое отношение. Так что скажете? – снова спросил я. – Когда?

Он замолчал. Принялся нервно поправлять сначала рукава, а затем галстук. Я тут же уловил знакомый жест. Точно так же делал Чумаков, он же «Палыч». Тот самый предприниматель, которому навредил настоящий Астахов.

Видимо, это у юристов и бизнесменов какой‑то общий тик. Когда им нечего ответить, они начинают теребить одежду.

Кстати, что‑то в последнее время я совсем ничего не слышу ни о Палыче, ни о настоящем Астахове. Словно сквозь землю провалились. Главное, чтобы это не оказалось затишьем перед бурей!

– Полгода назад, – наконец, прервав мои размышления, процедил Фирсов.

– Хорошо, – спокойно кивнул я. – А созванивались когда?

– Слушайте, я не на допросе! – рявкнул юрист. – Вообще‑то, я пришёл сюда задавать вопросы вам!

– Конечно‑конечно, мы оба не на допросе, – я едва сдержал улыбку. Фирсов, сам того не ведая, уже попал в мои сети. – Просто хочу понять, на основании чего вы делаете вывод, что с вашим отцом что‑то не так. Вы его не видели полгода. По телефону, насколько я могу судить, общаетесь редко – мне об этом сказала Зинаида Викторовна, его социальный работник. Кстати, ей вы оплачиваете услуги или она работает с вашим отцом по бесплатной программе?

Наступила тишина.

/Зафиксировано изменение эмоционального фона. Оранжевый стал менее устойчивым. Объект теряет контроль над эмоциями/

Хороший знак. Значит, я попал в самую точку.

– Это к делу не относится, – повторил он, но уже без прежней уверенности.

– Хорошо. Как скажете. Тогда вернёмся к жалобе, – я наконец взял бумаги, которые Фирсов бросил на стол, и неспешно их пролистал. – Так‑так… Вот, пожалуйста. Вы пишете, что я назначил вашему отцу препарат, который «превратил его в овощ». Это ваши слова. А внизу – ваша подпись. Что ж, в таком случае назовите препарат. О каких таблетках идёт речь?

– Там написано, – отрезал Фирсов.

– Я знаю, что там написано. Я хочу, чтобы назвали вы.

Он поджал губы.

– Какой‑то на букву «Г». Галопе… Галоперидол! – воскликнул он.

– Никита Антонович, – я лишь покачал головой, – но ведь это ложь. Я никогда не назначал вашему отцу галоперидол. Это сильный антипсихотик, который пациенту с его картиной заболевания вообще противопоказан. У меня в карточке всё расписано. И зафиксировано в медицинской информационной системе. Хотите – я сейчас же подниму его историю болезни, и вы лично убедитесь, что я назначаю ему мягкие препараты в минимальных дозировках. Мемантин для поддержки памяти и лёгкий антидепрессант. Всё. Никаких опасных таблеток. У моих лекарств нет побочных эффектов, которые могут навредить вашему отцу.

– Значит, вы ошиблись! – продолжил спорить он. – Да, и мне всё равно, как называется эта дрянь!

– Зато мне не всё равно, – я отложил документы. – Потому что вы пришли с жалобой, в которой указали конкретный препарат. И заметьте, назвал его не я, не соцработница вашего отца, а именно вы. Так откуда же, позвольте спросить, вы вообще взяли это название, если даже не помните, как оно произносится?

Фирсов открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Сейчас он больше всего напоминал мне рыбу, которую вынесло на берег.

/Анализ микровыражений: объект застигнут врасплох. Возрастание тревожности. Идёт анализ показателей… Пульс 96 ударов в минуту, повышение артериального давления/

Ну, вот и всё. Прокололся. Больше аргументов у него нет.

– Раз вы не можете ответить на мой вопрос, тогда я отвечу на него сам, – мягко произнёс я. – Вы зашли в интернет. Поискали, какие препараты могут превратить человека в «овоща». И первый же запрос выдал вам список нейролептиков. Вы выбрали самое знакомое название – то, что слышали в кино или в книгах. И вписали в жалобу. Странно только, что вы даже не подумали, назначал я это лекарство или нет. Теперь, думаю, прикрываться больным отцом больше нет смысла. Вы просто решили содрать с меня деньги.

– Да как вы… – он чуть было не подскочил.

– Сидите, – твёрдо сказал я.

Фирсов тут же приземлился на стул. И, судя по его недоумению, юрист и сам не понял, почему послушался меня.

Я не использовал ни «Давление», ни «Направленную беседу». Просто применил особый тон, с помощью которого обычно успокаивал буйных пациентов. Порой самое сильное оружие – отсутствие эмоций. Когда оппонент кричит – не надо кричать в ответ. Спокойствие даст куда больший перевес сил.

– Никита Антонович. Я скажу вам, что вижу. Вы – юрист. И прекрасно знаете, что суд с медицинским учреждением – лотерея. Иногда выигрывают истцы, иногда – больницы. Чаще больницы, потому что у них есть медицинская документация, эксперты и опыт. Но даже при проигрыше дело часто кончается мировым соглашением. И вот эти‑то деньги вас и интересуют. Мирное соглашение, пара сотен тысяч в обмен на отказ от жалобы и ваше молчание. Я угадал?

Он молчал.

– Угадал, – вслух подтвердил свою догадку я. – Только вы не учли одну деталь. Этот номер не пройдёт.

– Почему это? – он попытался вернуть прежний тон, но голос дрогнул.

Он уже и сам понял, что весь его план провалился. Но не мог осознать, как мне удалось так ловко вытащить из него признание. Система теперь указывает, что Фирсов испытывает полное недоумение.

– По нескольким причинам, – принялся объяснять я. – Первая – я веду документацию идеально. Каждый рецепт, каждая консультация, каждое изменение в схеме лечения строго мной фиксируется. Любая экспертиза подтвердит, что я действовал по протоколу. Вторая – у меня есть свидетели. Соцработница, фельдшеры, медсёстры. Все они подтвердят, что ваш отец наблюдается мной регулярно, динамика положительная для его возраста, никаких ухудшений нет. И как раз таки Зинаида запросто сможет дать показания и сообщить в суде. Расскажет, как часто вы видитесь с отцом и какую роль играете в его жизни. Никакую, очевидно.