Академия Ищущих и Следящих - Московских Наталия

Малкольм недоуменно уставился на дежурного, а тот, в свою очередь, изумленно вперился взглядом в него. Светлые брови сдвинулись, в серых глазах промелькнула неприкрытая враждебность.

– Тебе здесь чего, ищейка? – рявкнул дежурный.

– Если бы, – буркнул Малкольм себе под нос и, с вызовом посмотрев на дежурного, поводил у него перед глазами свертком своей новой униформы. – Это видел? Что это, по-твоему? Или вас, сидней, не учат даже цвета различать?

Дежурный сжал кулаки. Ему не разрешалось сходить с поста, но было видно, что у него руки чешутся разукрасить Малкольму лицо и как следует продемонстрировать ему то, как хорошо все Следящие различают цвета. Надо отдать ему должное, дежурный с собой совладал.

– Стало быть, это о тебе все говорят? – спросил он. Раздражение в голосе еще слышалось, но любопытство, по-видимому, пересилило. – Все так и гадают, к кому в комнату подселят ищейку. Даже ставки делают. – Пухлые губы растянулись в насмешливой улыбке. – Если назовешь номер своей комнаты, буду должен тебе небольшую услугу. Очень уж хочется выиграть.

Малкольм приподнял бровь. Ну, конечно. Как и любой Следящий, этот старается урвать максимальную выгоду для себя, не гнушаясь жульничеством.

Будь умнее. Ты, в конце концов, один, а против тебя может пойти целый курс, – вспомнились вдруг слова помощника декана. Сейчас, в этой враждебной обители, от его слов захотелось поежиться. Малкольм прикинул, что ему не повредит, чтобы этот белобрысый дежурный походил у него в должниках. Спросить с него можно будет какой-нибудь пустяк, однако он из старших курсантов. Он может быть полезным.

– Триста третья, – доверительно сообщил Малкольм.

– Не врешь? – недоверчиво прищурился дежурный. – Чтобы ищейка поддержал мою идею сжульничать в ставках?

Малкольм пожал плечами.

– Думай, как хочешь. Когда поставишь на другую комнату и проиграешь, вспомнишь мои слова, а долг я с тебя все равно спрошу. За информацию надо платить.

Дежурный осклабился и протянул ему руку.

– Смышленый ты для ищейки. Они ж все идеалисты и правдисты. Корчат из себя Святых.

Малкольм промолчал. Он не знал, что на это сказать. Ищущие и правда были идеалистичны и идейны. И многие из них были героями, продолжавшими дело Святых. Взять хотя бы Германа…

– Лукас Траумхерц, – протянув Малкольму руку, представился дежурный. Чистокровный октавианец, со светлыми, почти белыми волосами, белесыми ресницами и бровями, полными губами, впалыми щеками и серыми глазами. И имя чисто октавианское. Похоже, он Следящий из местных. Возможно, даже из Регенсбурга. Если так, его родители должны занимать неплохой пост. Наверняка и Лукасу достанется хорошее место при распределении на службу. В работе Следящими связи решали очень многое.

– Малкольм Кросс.

Рукопожатие состоялось. Лукас не отдернул руку, услышав это имя. До него то ли не докатилась история Малкольма о знакомстве с источником скверны, то ли он умудрялся не придавать ей значения.

– Я на третьем старшем курсе, – зачем-то сообщил Лукас. – После выпуска меня ждет анатомический театр Регенсбурга. Мой отец там главный городской коронер. Пойду к нему в ученики, а потом сменю его на посту. Он у меня уже в возрасте. Поздно остепенился. Стану ему достойной сменой, буду работать с самыми загадочными преступлениями в Регенсбурге!

Малкольм сдвинул брови. Он не ожидал ни самого откровения, ни такой темы для разговора.

Лукас Траумхерц оказался не только весьма воодушевленным и энергичным парнем, но и не метил в удобное кресло Следящего, а мечтал попасть в анатомический театр и… вскрывать трупы, как его отец? Трудно было поверить, что такая работа может кого-то воодушевить.

Третий курс. Выходит, ему двадцать лет, почти двадцать один? При этом говорит с радостью двенадцатилетки.

– Необычное стремление, – неловко пробормотал Малкольм.

– Все так говорят, – отмахнулся Лукас. – Просто мало кто может понять, какими завораживающими могут быть посмертные загадки, ответы на которые дают только покойники.

Его голос стал мечтательным, а взгляд будто затуманился. Малкольм поежился.

– Ты, должно быть, жалеешь, что Следящих после выпуска не распределяют на кладбища? – спросил он.

– Нет, ты что, – протянул Лукас. – Там так уныло и мрачно!

Малкольм совсем растерялся и не нашелся, что на это ответить.

– Я, наверное, пойду в комнату, – смущенно переступив с ноги на ногу, сказал он.

– Давай. – Лукас снова вытянулся на посту, выпрямив спину. – Эх, половина дня – свободные часы, а мне выпало дежурить. Не повезло.

Малкольм поспешил подняться по лестнице западного крыла на третий этаж. Ступеньки здесь были крутыми, с острыми углами. Даже удивительно, что за годы не обтесались – их словно специально подтачивали. Монументальные лакированные деревянные перила блестели и до сих пор призрачно попахивали свеженьким покрытием, которое нанесли в конце лета, пока курсанты проводили время в родительских домах. Между пролетами лестниц поблескивали чистые окна, натертые до полной прозрачности и открывавшие таинственный вид на Лес Пилигримов за забором.

Поднявшись на третий этаж, Малкольм увидел пустынный коридор, освещенный только тускловатым дневным светом из огромных окон. Керосиновые лампы еще не зажгли. Малкольм вспомнил, как в одной из летних газет прочитал, что ученые в Овнедсбурге начали экспериментировать с электричеством, которое удалось получить около десяти лет назад, и даже подумывают экспериментально сделать электрический свет в целом здании! Трудно было представить, когда революционные перемены докатятся до таких старых построек, как академия Ищущих и Следящих, но Малкольму нравилось воображать, что когда-нибудь в коридорах и лекториях будет гореть гудящий электрический свет. Летом, когда они с Хейли решили сбегать на выставку научных достижений в Городской Музей Регенсбурга, как раз презентовали электрические лампочки и монструозные установки, высекающие молнии. Несколько дам в модных корсетах с кожаными вставками, украшенных медными завитками шляпах-цилиндрах и пышных многоярусных юбках упали в обморок. Хейли тогда держалась удивительно спокойно, хотя завороженный блеск в глазах при взгляде на молнии, созданные человеческой рукой, выдавал ее.

Хейли…

Малкольму стало тоскливо и мерзко от того, как он разговаривал с ней после распределения. Надо бы найти ее и извиниться. Он преисполнился решимости сделать это, как только заселится в комнату.

Идя по коридору и рассматривая рыжеватые металлические номерки на коричневых дверях комнат, Малкольм изучал общежитие: нежно-персиковые обои на стенах с белыми растительными орнаментами, медные отопительные трубы, уходящие в нижний этаж здания, где располагалась котельная, громоздкую лепнину на потолке, кожаные диваны в дальних углах коридора, слегка потертый паркет. Внутри общежитие старших курсов не так уж отличалось от предыдущего. Только внешняя белая дверь поначалу сбивала с толку.

Добравшись до комнаты 303, Малкольм собрался с силами и толкнул дверь.

Ему открылась спальня на трех человек. Паркет, лепнина и отопительные трубы здесь были такими же, как в коридоре. По стенам стояло три узкие кровати с чистым хлопковым бельем, в промежутках между спальными местами были подвешены три масляных фонаря, которые сейчас не горели. На маленьком столе стоял полный набор лучин в высоком стакане, а рядом лежало несколько коробок спичек фирмы «Хадсон и Ливингстон». Узкий шкаф, в котором должны были поместиться основные и запасные комплекты униформы в отсеке с вешалками, и немногочисленные личные вещи в отсеке с полками, притулился рядом со столом. На двух кроватях лежала старая серая курсантская униформа – одна аккуратно сложенная, другая свернутая комком. Под одной из кроватей Малкольм заметил кожаную сумку – видимо, как минимум, один из его соседей уже озаботился переносом личных вещей в новую комнату. Обойдя небольшое помещение, он нашел тяжелый чемодан, украшенный декоративными шестеренками и кожаными ремнями. Тот скрывался рядом с отопительной трубой. Стало быть, вещами озаботились оба соседа.