Академия Ищущих и Следящих - Московских Наталия

Воздух загорелся зеленым пламенем, стремглав полетевшим в сторону оскверненной. Чудовище будто почуяло свою участь и попыталось отскочить, однако отросток пятки слишком глубоко увяз в земле, лишив ее хорошей маневренности. Печать Ищущего, приняв форму правильного круга, сковала оскверненную. Она изогнулась и завыла от боли и отчаяния. Источник звал ее к себе, а она рвалась к нему, как пьяница к последней капле сливовицы.

Герман повернул диск револьвера и медленно подошел поближе к плененной оскверненной. Печать Следящего могла бы обернуть трансформацию вспять, сделать ее снова человеком, помочь ее опознать. Но печать Ищущего может только удерживать и сжигать оскверненного болью. Чтобы вернуть ей человеческий облик, придется ее убить.

Оскверненная оскалилась и рванулась в сторону Германа, попытавшись оторвать от него кусок острыми, как пилы, зубами. Герман отклонился и направил револьвер прямо в центр лба чудовища.

– Дура, – покачав головой, сказал он.

Выстрел прозвучал громко, словно из пушки. Оскверненная дернула головой назад, замерла на долю секунды, а затем обмякла и повалилась на спину, рухнув прямо на тело Хуго.

Герман тоскливо вздохнул и убрал револьвер за пояс. Проверять напарника не было смысла: жизнь покинула его еще до того, как удалось поймать оскверненную в печать. Жалко было паренька, но Герман уже не раз видел смерти других Ищущих и сам бывал на волосок от гибели. С годами притерпелся к этому зрелищу, попривык.

Зеленый круг исчез, и тело оскверненной начало стремительно меняться, приобретая тот вид, который имело до трансформации. Женщина оказалась удивительно хрупкой, хотя по продавленным следам в лесу Герман представлял себе даму в теле. У нее были длинные темные волосы, спутавшиеся в массивный колтун, тонкое лицо со впалыми щеками, небольшой живот со следами старых растяжек, какой бывает у рожавших. Герман прищурился.

– Так у тебя еще и дети были, – пробормотал он.

Эта мысль не давала ему покоя, отвлекая даже от пьянящего чувства утекающей в землю скверны.

У нее были дети… она оставляла слишком тяжелые следы для своего хрупкого сложения. Неужели…

– Зараза, – прошипел Герман, догадываясь, с каким зрелищем столкнется у источника. Он ненавидел это больше всего в своей работе. Но выбора не было, источник необходимо запечатать, пока до него не добрался кто-то еще.

Герман прикрыл глаза и прислушался к своим ощущениям. Ноги сами повлекли его в нужную сторону – туда, где деревья образовывали более плотную стену и причудливо сплетались лысеющими кронами, тогда как другие росли так, чтобы образовывать узорчатую сеть промежутков, не смеющих сомкнуться под небом. Герман нашел брешь в природной стене и пробрался внутрь. В нос тут же ударил тошнотворно-сладковатый запах гниения: несколько тел разной степени разложения были свалены друг на друга и сильно истерзаны. Судя по всему, случайные любители грибов и ягод. Возможно, даже не местные, раз после их пропажи никто тревогу не забил. Но среди этих тел он так и не увидел то, чего боялся больше всего.

– Кого же ты тогда сюда несла? – тихо спросил Герман у воздуха.

Ответ дал о себе знать тихим шорохом листвы. Из кустов возле дерева у самого источника скверны на него таращилось два одичалых глаза мальчонки лет семи или восьми. Темноволосый, как мать, и ужасно худой с бледной, почти серой кожей, он смотрел на Ищущего, не мигая. Мальчик сидел в кустах на корточках и почти не шевелился. Угадывалась только дрожь маленького тельца: похоже, в своей легкой рубашонке и коротких штанишках он продрог до костей. Он сидел прямо рядом с источником и не обращал на него никакого внимания. Казалось, это даже не стоило ему усилий – в отличие от Германа, которого не приковывало к источнику только благодаря тренированной воле. Темные миазмы, пробивающиеся из-под набухшего земляного бугорка, не выглядели привлекательно, однако притягивали к себе взгляд и манили вдохнуть ядовитые испарения.

Герман собрался с силами.

Сначала мальчишка.

Он выглядел, как человек, но пустота его дикого взгляда и измазанный кровью подбородок сбивали с толку. Сколько он здесь пробыл? Насколько сильно отравлен? Герман был уверен, что ребенка нужно уничтожить, пока тот не потерял человеческий облик. В такие моменты он особенно жалел о главном законе, по которому мир жил с момента Великой Войны Святых: скверна не изгоняется. От нее нельзя излечиться.

Герман направил на мальчика револьвер, приготовившись спустить курок. Хотелось зажмуриться и выпустить пулю, не глядя. Темные глаза мальчика смотрели на оружие спокойно и бесстрастно. Он то ли не понимал, какая угроза над ним нависла, то ли уже ничего не боялся.

– Прости, – поморщившись, сказал Герман.

– Вы убьете меня? Как… маму?

Голос был хриплым и почти лишенным интонаций. Такие бывают у детей, которые видели смерть и поняли, что она такое.

Герман ощутил дрожь в руке, держащей револьвер. Секунду спустя он опустил оружие, громко выдохнув. Мысленно он отругал себя всеми бранными словами, которые помнил, а помнил он их немало. Возможно, сейчас он совершает самую большую ошибку в своей жизни.

– Так было нужно, парень. Твоя мама изменилась. Она стала монстром. Таких, как она, невозможно вылечить. Только убить, чтобы она не убила всех на своем пути. Поверь, она разорвала бы на части и тебя. Похоже, она этого не сделала, только потому что отвлеклась… на нас. Мой напарник встречу с ней не пережил.

Мальчик продолжал смотреть мимо Германа. На весть о смерти Хуго он никак не отреагировал. Значит ли это, что он теряет человечность? Или его просто волнует только смерть матери? Глядя на мальчика, Герман вообще не мог сказать, что его что-то волнует. Однако он не доверял своим суждениям: за годы работы он так и не научился хорошо понимать детей.

– Она не сделала мне больно. Даже когда изменилась, – тихо произнес мальчик.

Герман поджал губы и медленно покивал. В оскверненной, похоже, до последнего оставалось что-то человеческое. Хотя бы по отношению к собственному сыну. Это необычно.

– Как тебя зовут? – спросил он мальчика.

– Малкольм.

– А фамилия?

– Кросс.

Взвесив все «за» и «против», Герман убрал оружие за пояс и скользнул рукой под ворот форменной рубашки, достав кулон из грубого камня, висящий на длинном кожаном шнурке.

– Малкольм, я должен кое-что проверить. Это место… оно могло заразить и тебя. Возможно, ты этого пока не чувствуешь, но изменения могут скоро начаться. Я должен убедиться, что ты не опасен. Ты понимаешь?

Мальчик безразлично пожал плечами.

Герман сделал несколько шагов к нему и почувствовал, как камень кулона начинает нагреваться. Напитанный кровью Германа, на него самого он уже давно не реагировал. Значит, реагирует на мальчика… или на источник.

Еще шаг вперед – и кулон засветился красным.

Герман замер.

– Проклятье! – выдохнул он. Красный означал фатальную дозу отравления. Раз она стала заметной даже на расстоянии, Малкольм Кросс нежилец.

Мальчик уставился на красный светящийся камень. В нем не было страха, только безразличие и усталость.

– Я стану, как мама? – спросил он.

Герман задумчиво посмотрел на источник. Может, дело все-таки в нем? Он никогда прежде не проверял людей у самого источника скверны. Дети оскверненных часто оставались в домах, прятались поблизости или убегали в безопасное место, когда понимали, что с их родными творится что-то неладное. Но чтобы у самого источника – такого Герману видеть еще не доводилось.

– Погоди минуту, – скомандовал он. – И отойди чуть дальше отсюда.

Мальчик медленно распрямился и зашагал в противоположную сторону от источника. Его испачканное кровью лицо по-прежнему выглядело жутко. Герман следил за ним взглядом и, когда Малкольм начал обходить его, качнул головой.

– Оставайся в поле моей видимости.

Мальчишка послушно замер. Его взгляд оставался пустым и не выражал ни толики опасения.