Академия Ищущих и Следящих - Московских Наталия

Брови Кифера удивленно поползли вверх.

– Откуда ты все это знаешь?

– В библиотеке история нашей академии есть в открытом доступе. Ее каждый может почитать, если захочет, – пожала плечами Хейли и снова выдала свой дежурный намек на улыбку, по которому Малкольм понял, что наводку на такую информацию она могла получить, подслушав разговоры отца. Если проводилось расследование, он запросто мог быть в курсе деталей, даже если оно давно закончилось.

– И тебе было интересно листать пыльные бумаги с историей академии? – удивился Кифер.

– А тебе не любопытно хорошо знать место, в котором ты проводишь значительную часть своей жизни? – спросила Хейли. Кифер было устыдился, но тут же прищурился и посмотрел на Малкольма.

– А ты это знал?

– Нет, – улыбнулся Малкольм. – По сравнению с Хейли мы с тобой оба идиоты. Я давно смирился. – Он легонько приобнял Хейли за талию. Она прильнула к нему и уткнулась лицом в его мундир.

– Скорее бы распределение. Глядя на Лиз, я что-то тоже начала волноваться, – пробормотала она.

– Ищущему нужно уметь контролировать свои эмоции, – постарался поддеть ее Кифер, но Хейли не отреагировала на него, продолжив стоять в обнимку с Малкольмом. Ее дыхание стало глубже и равномернее, перед выдохом она на несколько секунд замирала, и Малкольм понимал, что она прямо сейчас следует совету Кифера, обращаясь к одной из простейших практик самоконтроля.

Высокие двери церемониального зала открылись, вмиг заставив толпу из пяти десятков курсантов замолчать. Только отчаянный всхлип Лиз Хартиг нарушил воцарившуюся тишину.

На пороге зала, уходившего вниз к сцене с тяжелым бархатным занавесом, стоял стройный мужчина в длинном черном облегченном кителе, застегнутом на все пуговицы, расположенные в ряд с правой стороны. Светло-серые глаза с почти юношеским озорством оглядели замершую толпу курсантов через стекла тонких очков в серебристой проволочной оправе. Длинные смолисто-черные прямые волосы, доходившие почти до лопаток, были собраны в низкий хвост и переброшены через левое плечо, ниспадая на ряд фальш-пуговиц кителя. На лице с высокими скулами и длинным прямым носом играла легкая полуулыбка.

– Приветствую будущее республики! – произнес он громким поставленным голосом, привыкшим читать материал на большой лекторий. – Гляжу, вам уже не терпится войти в этот зал. – Последние слова он произнес тише, но курсанты услышали и вобрали в себя каждое. Пусть этот человек не сказал ничего особенного, от него будто исходила сила, способная принести бодрость и энергию даже тому, кто встал с утра разбитым. Лиз Хартиг, до этого момента опиравшаяся на зеркало, вдруг заливисто покраснела и опустила глаза, на губах показалась глуповатая улыбка.

– Это профессор Хайнрих Фром, – шепнула Хейли Малкольму и Киферу. – Преподает в академии с момента своего выпуска. Он ведет практику по печатям и работе со скверной и у Ищущих, и у Следящих. Только у старших курсов. Владеет обоими типами печатей. Очень редкая способность, учитывая, что уровень осквернения у него зеленый. Фактически он работает за двоих преподавателей. Эксперты корпуса изучали его феномен много лет, но так и не нашли объяснения его способностям. Может быть, до сих пор изучают.

– Я о нем слышал, – воодушевился Кифер. – О нем девчонки перешептывались. Так это в него они все влюбляются? Я слышал, его буквально заваливают любовными письмами.

Малкольм кивнул.

– Так говорят, – сказал он. – Ну и, судя по Лиз, как минимум, одно любовное письмо он в этом году получит.

Кифер хихикнул.

– Нам нужен экспертный взгляд. Что скажешь, Хейли? Профессор действительно красавчик?

– Профессор Фром обладает выдающимися навыками, харизмой и привлекательной внешностью, – спокойно ответила Хейли. – Однако даже подумать о романе с учителем – возмутительно. Это, как минимум, незаконно. И профессор Фром поступает правильно, держа курсанток на расстоянии. Это делает ему честь.

Кифер многозначительно посмотрел на Малкольма.

– Смотри, дружище, как бы и твоя ненаглядная в него не влюбилась! А то очень уж формально ответила.

Хейли нахмурилась и толкнула его в бок.

– Что у тебя в голове, а? – прошипела она. – Иногда кажется, что опилки.

– Брось, Хейли, я же шучу!

– Шуточки у тебя…

Малкольм посмотрел на мужчину, открывшего двери зала. Он встречал его десять лет назад, когда только попал в академию. Хайнрих Фром присутствовал в комиссии, которая выслушивала доклад о матери Малкольма от Германа Ленске. Тогда он еще не носил очков и волосы у него были короче. Но он показался Малкольму добрым человеком, потому что угостил его пирожком с малиной и лично сопроводил до новой комнаты в корпусе подготовительных курсов. Даже провел некоторое время с группой, чтобы убедиться, что новичка не обижают. Это было мило с его стороны, хотя, когда дети узнали об истории Малкольма, они все равно начали задирать его, и вряд ли профессор Фром или кто бы то ни было другой мог это предотвратить.

С тех пор Малкольм пересекался с профессором Фромом только мельком, в коридорах. Тот никогда не справлялся, как у него дела, лишь обменивался с ним легким кивком приветствия. Однако его взгляд каждый раз был теплым и участливым. Так смотрят люди, которым есть дело до других, и у Малкольма сохранилось приятное впечатление об этом человеке. Правда, за последние пару лет они крайне редко пересекались, и Малкольм успел подзабыть о том, что на старших курсах ему предстоит учиться у профессора Фрома. Интересно, каков он в преподавании? Его образ девичьего обольстителя Малкольма нисколько не интересовал, а вот искусство печатей заставляло сердце трепетать. Он не мог дождаться дня, когда научится проделывать с помощью живущей в нем дряни то же самое, что когда-то сделал Герман Ленске с источником скверны, погубившим его мать…

– Прошу! – с лучезарной улыбкой окликнул профессор Фром, отступая к раскрытой створке двери и жестом пропуская толпу курсантов в зал.

На первых рядах уже расположилась преподавательская комиссия. Ректор, проректоры, деканы потоков, их заместители и несколько преподавателей, большую часть которых Малкольм лично не знал – вероятнее всего, они преподают только на старших курсах. Наверняка про многих из них в академии ходят разные слухи и истории, однако пока трудновато было сопоставить, кто есть кто.

– Рассаживайтесь, начиная с третьего ряда, – направлял профессор Фром. – Можете делиться на потоки, как привыкли, сегодня это разделение станет для вас актуальным… Ох, юноши, я понимаю, что всем не терпится пройти распределение, но нельзя же терять галантность: пропустите девушек!

Девушки хихикали, ловя легкость и задор, исходящий от Хайнриха Фрома. Малкольм заметил, что на профессора и в самом деле заинтересованно поглядывают, хотя ему уже… сколько? Лет сорок пять, не меньше. Примерно столько же сейчас должно быть Герману.

О Германе Ленске Малкольм вспоминал с легкой тоской. Когда он впервые встретил Ищущего, тот показался ему холодным и опасным человеком. Именно он убил чудовище, в которое превратилась мать Малкольма из-за источника скверны, открывшегося в лесу деревни Рутгерд. В первые минуты Малкольм даже ненавидел Германа и считал истинным злом, однако протянул ему руку и пошел с ним, потому что больше ему было некому довериться. Своего отца Малкольм никогда не знал, они жили с матерью в ветхом деревенском доме и довольствовались малым. Можно сказать, счастливо жили, несмотря на бедность. Пока мама не начала меняться. Сначала неуловимо… затем она стала пугать Малкольма.

Герман оказался единственным, кому Малкольм рассказал о своих страхах. Он спросил, мог ли что-то сделать, чтобы не допустить этого. Мог ли не дать матери превратиться в чудовище.

– Нет, парень, – с грустью ответил тогда Герман. – Ты ни в чем не виноват, запомни это, пожалуйста. То, что случилось с твоей мамой – большая беда, но такое иногда происходит. А то, что ты выжил, и она тебя не тронула, очень большая удача. И ты должен использовать выпавший тебе шанс на вторую жизнь с толком… Прости, я не мастер агитационных речей. – После этого Герман порылся в карманах своего темно-зеленого кителя и нашарил конфету фирмы «Ленокс и сыновья». Малкольм знал эти конфеты: ему они доставались помалу и только во время выездов в город в канун нового года, потому что были очень дорогими. – На, вот, пожуй. Немного, но хоть перекусишь. Ты, поди, ничего не ел. После разговора со старостой найдем тебе что-нибудь поесть. И одежду потеплее.