Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Сторож поразил его открытой, какой-то домашней улыбкой. Впрочем, он и раньше улыбался по-разному, но сейчас Аверину так захотелось поверить в эту улыбку — так захотелось.

— Намаялся? — участливо спросил Вохромеев. — Садись, отдыхай! — И подвинулся на кровати, освобождая место.

Сетка глубоко промялась под Авериным, отчего его колени поднялись к подбородку. Оглядевшись, он увидел висящее на вешалке пальто; то, что пальто не исчезло, вызвало у Аверина новый прилив добрых чувств к сторожу — и пальто, конечно, было только поводом, а не причиной. Уже в который раз он подумал, что Вохромеев не сделал ему ничего плохого. Нет, если приглядеться, сотни таких мужиков живут вокруг — жестких и даже жестоких, но жестоких ровно настолько, насколько лишена сострадания окружающая их жизнь. Договориться с ними можно — если вести себя соответственно, без интеллигентских соплей.

Затекла поясница. Аверин шевельнулся, пробуя сесть поудобнее; можно было прислониться к стене, но тогда пришлось бы забраться на широкую кровать с ногами.

— Зря интеллигентничаешь, — будто подслушав его мысли, сказал Вохромеев. — Располагайся , как душа пожелает. Мы люди простые, негордые.

— Какое там интеллигент... ничанье, — с трудом выговорил Аверин. — Да и интеллигент-то я... так, в первом поколении.

— Эдицио принципс, — кивнул Вохромеев.

— Что? — не понял Аверин.

— Это я шутю, — сказал Вохромеев, наклоняясь под стол. — Едоков сегодня уменьшилось. Еврипидушко наш нынче индивидуально питается, он в парнике укладывается, последний марафет наводит, а Семена вы, похоже, потеряли всерьез и надолго. Миски, конечно, не мыты...

— Мою порцию отдайте Диплодоку Иванычу, он заслужил...

— Это как еще? — изумился Вохромеев.

— Поменял седока за миску каши. — Аверину вдруг захотелось есть; он вспомнил, что не ел больше суток.

— Каши, — подтвердил Диплодок Иваныч.

— Ну ты орел, — сказал Вохромеев, непонятно к кому обращаясь. — Пожалуйте, Диплодок Иваныч, вашу законную порцию. — Он протянул, не глядя, миску. — И вашу заслуженную порцию, жаль не из чечевицы. — Он протянул еще одну миску.

В коридоре что-то упало, и из-под руки Диплодока Иваныча вынырнул запыхавшийся Семен.

— Успел, — выдохнул он, задирая голову на миски, которые Диплодок Иваныч опасливо поднял над собой.

— Шустрый мальчишечка, — сказал Вохромеев, наполняя очередную миску. — Бери! — протянул ее Аверину.

— Мне не положено. — Аверин отвернулся.

— Тебе твоя порция не положена, потому что уговор есть уговор. Но поскольку Семен за глупость каши лишен, то не пропадать же добру.

Аверин взглянул на карлика. На лице Семена отразилось какое-то невероятно сложное размышление; он то надувал щеки, с шумом выпуская воздух, то яростно кусал губы; перья волос стояли перпендикулярно вискам — вид его был комичен и жалок.

— Бери, бери, — повторил Вохромеев, — не то отправлю на помойку — кашку-то.

Стараясь больше не смотреть на Семена, Аверин взял миску. Карлик всхлипнул; он так и простоял посреди комнаты, освещаемый неверным мерцающим светом лампы, пока остальные поглощали ужин. Аверин поначалу решил, что съест половину и отдаст миску Семену, но то ли очень проголодался, то ли Вохромеев на этот раз положил каши меньше, чем обычно, — когда миска ополовинилась, он ничуть не утолил голод. Ища оправдание себе, он вспомнил утренние издевательства Семена и — комок холодного риса тут же застрял в глотке — словно наяву увидел оторванную голову, блестящую обнаженными мышцами. Есть сразу расхотелось, но он с усилием вдавил комок в пищевод и продолжал вдавливать в себя комок за комком, пока миска не опустела.

— А вот помидорчик на заедку, — Сказал Вохромеев, доставая из кулька за лампой большой помидор с шикарным, как на картинке, хвостиком.

— Помидорчик, — вожделенно молвил Диплодок Иваныч, но сторож показал ему фигу и положил помидор на колени Аверину.

Тот прокусил крепкую кожицу — мякоть оказалась кисловатая, приятная на вкус.

— Помидорчик... — повторил Диплодок Иваныч.

Вохромеев разлил чай в три кружки: Аверину, Диплодоку Иванычу и себе.

— А Семену? — подал голос карлик.

— Семену хер соленый!

— Жалко Семена, — сказал карлик, переждав добродушный смех Вохромеева. — Вот умрет, плакать будете.

— Что есть жизнь, друг мой Семен?! — Вохромеев всплеснул руками, будто стряхивая воду. — Жизнь есть медленное умирание, ибо, едва родившись, человек начинает умирать, и с этим ничего не поделаешь. Он может умирать год, а может — сто лет с хвостиком, но сути процесса это не меняет. Родился человек, и процесс пошел: тик-так, тик-так, тик-так... — Толстые пальцы застучали по столу, поддерживая заданный ритм.

— Кушать хочется, — прошептал Семен.

— Вот именно! — Вохромеев почему-то страшно обрадовался. — Человек-человечишко! Думает исключительно о желудке, в то время как думать нужно исключительно о душе. А ведь при этом еще, стервец этакий, хочет жить столько, пока не надоест.

— Еще чаю, — сказал Диплодок Иваныч.

Вохромеев великодушно наклонил термос над протянутой кружкой.

— Итак, — вскричал он голосом массовика-затейника, желающего, чтобы его услышали в самых дальних углах площадки, — прошу ответить на вопрос: что нужно, чтобы отменить процесс умирания, в коем сейчас пребывает Семен? Объявляю конкурс! Кто первым даст правильный ответ, тому бессмертие и бачок каши в придачу. Ну!

— Ну! — рыкнул Диплодок Иваныч.

— Баранки гну! — вконец разошелся Вохромеев. — Что скажет замполит?

Аверин смущенно кашлянул, только сейчас сообразив, что отключился, хотя вроде и слушал внимательно. Но все-таки посчитал необходимым ответить.

— Остановить, — сказал он.

— Что?

— Остановить процесс.

Вохромеев прищурился:

— Смеешься, что ли?

— Нет, нет! — поспешно заверил Аверин.

— Это хорошо, что не смеешься. А то и смеялся бы — ничего не было бы удивительного. Мы люди темные, необразованные...

— А латынь, а итальянский?

— Чепуха! — отмахнулся Вохромеев. — Во-первых, латынь и итальянский — это почти одно и то же. А во-вторых, у меня носильщик был знакомый, так он восемь языков знал, а образования имел три класса и сморкался всегда без помощи платка большим и указательным пальцем. Вот так! — Вохромеев шумно облегчил нос и вытер пальцы о платок, извлеченный из кармана. — Но ты меня отвлек. Я к тому клоню, что тебе, замполит, пора к обязанностям своим приступать, образованность свою использовать. Нечего даром кашу потреблять, отрабатывать надо. Правильно говорю, Диплодок Иваныч, а?

— А! —  широко улыбнулся гигант.

— Работа твоя простая, — продолжил Вохромеев. — Смотреть, запоминать, записывать, показывать мне, учитывать мою правку, переписывать набело, снова показывать. Историк должен быть историком — тачать пироги или печь сапоги тебе не придется.

— Кушать хочется, — пискнул Семен.

— Опять! — Вохромеев возмущенно хлопнул себя по коленке. — Сколько можно! Мы тут организовали конкурс на лучший вариант его спасения, а он! Сколько волка ни корми, а он в лес... Э, да что зря метать бисер! — Вохромеев разочарованно вздохнул. — Все, на сегодня хватит. Давайте писаньки, каканьки и баиньки. Диплодок Иваныч, извольте туалет посетить. А с тобой, замполит, договорим завтра.

Диплодок Иваныч послушно пошел выполнять приказ. Аверин последовал за ним, дождался, пока он выйдет в коридор, и тихо сказал:

— Найди мне лодку. Лодка — каша.

— Каша, — задумчиво повторил Диплодок Иваныч.

— И молчи, никому не говори. Скажешь Вохромееву, он кашу отберет. Будешь молчать?

— Молчать.

— Хорошо. Иди.

— Иди, — сказал Диплодок Иваныч и пошел.

Аверин постоял немного, прислонясь щекой к прохладной стене. Когда он вернулся обратно, в коридоре уже никого не было. Он поднялся на второй этаж. Из молельной доносилось едва различимое бормотание, почти шелест. Аверин вспомнил вчерашнюю ночь — так же шелестели галстуки из сна, — и ему стало страшно. Вдруг он понял: только Вохромеев может защитить его. Едва дождавшись, пока сторож выйдет в коридор, он схватил его за рукав и заговорил быстро, будто боясь, что тот уйдет: