Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

— Разрешите, я у вас, в вашей комнате, переночую. Я вас не стесню, брошу пальто на пол вместо матраца.

— Почему же пальто? — ничуть не удивился Вохромеев. — Пальто надо беречь. На мою зарплату, например, такого не купишь. Семка! — Он положил руку на плечо карлика. — Организуй Диплодока Иваныча на доставку ко мне в комнату тюфяка. Простыню и наволочку возьми с постели замполита.

— Зря, замполит, стараешься, он мужчинами не интересуется, — проворчат Семен. — По этому делу лучше обращаться к Диплодоку Иванычу. Он и за мужчину, и за женщину, и за неведому зверюшку... И вообще, замполит, ты как собака, которую хозяин палкой, а она все к его ногам жмется...

— Пошел вон! — сказал Вохромеев. — Хотя он прав, замполит, прав — вот в чем кручина моя! Отсутствие на молитве, между прочим, тебе в минусы зачтется.

Взяв Аверина под локоть, сторож повел его вниз. Они еще не вошли в комнату, когда позади раздался топот и из темноты выбежали Семен и Диплодок Иваныч. Со спины Диплодока Иваныча свисал тюфяк, у Семена под мышкой были скомканные простыня и наволочка.

— А еще мне рассказывали про паренька, который сидел в бочке с говном, — сказал Семен, первым входя в комнату. — Он сидит, а над бочкой другой паренек, весь из себя крутой такой, саблей вжик-вжик, и приходится, значит, пареньку, который в бочке, нырять, чтобы без пульпы не остаться.

— Чего-о? — изумился Вохромеев, плюхнулся на табурет и в восторге захлопал себя по животу. — Без чего он боялся остаться?

— Без этого... как его... хрена моржового!

— Ладно! — отмахнулся Вохромеев. — Ты эти свои трюизмы брось. Лучше бери бачок, бери половник и лопай, сколько душа пожелает. Это не я, это комиссар за тебя просил. Сам бы я ни за что не смилостивился бы.

Семен зыркнул на сторожа, потом на Аверина, опять на сторожа и так стремительно бросился под стол, что Вохромеев опять засмеялся и закричал весело:

— Пульпу себе о столешницу отобьешь!

— Холодная, — сказал Семен из-под стола.

— Зато чай был теплый, но мы его уже того... Да! — Вохромеев поднял вверх указательный палец. — Коль скоро мы тут опять собрались, то, пожалуй, я отвечу на вопрос, что нужно для спасения Семена. Или, может, кто из вас желает? Ну, Диплодок Иваныч, заработай бачок каши!

— Каша, — сказал Диплодок Иваныч, завистливо вслушиваясь в чавканье Семена.

— Так вот, — выдержав паузу, продолжил Вохромеев, — отвечаю на главный и единственный вопрос нашего конкурса: для спасения Семена нужна — что? — Он обвел комнату маленькими глазками. — Нужна, братцы, идея. А какая именно, я вам не скажу, потому что это не вашего ума дело. Разве что с замполитом поделюсь, но не сегодня, а когда время придет. А сейчас спать пора, моны шеры. Спать, кому я сказал! — Сторож неожиданно повысил голос и выдернул Семена за ногу из-под стола.

Карлик подпрыгнул, ловко вскарабкался на шею Диплодоку Иванычу, и они удалились.

Аверин застелил тюфяк и, не найдя подушки, замешкался с наволочкой в руках. Он топтался на месте все время, пока Вохромеев, кряхтя, стаскивал фуфайку и снимал брюки, а после развешивал их на спинке кровати и разглаживал складочки. Так и не сказав ничего, Аверин свернул край тюфяка валиком, накрыл его наволочкой и лег, накрывшись пальто.

Вохромеев погасил лампу. В темноте тяжко, с переливами, застонали кроватные пружины.

— Спокойной ночи, — сказал Аверин.

— Будь здоров, мил человек, — отозвался сторож, и наступила тишина.

Неожиданно Аверину вспомнилась история, приключившаяся с ним давно, больше десяти лет назад. Как-то, еще студентом, он сдуру полез купаться в штормовое море, а после никак не мог выбраться на берег. Волны накрывали его с головой, и всякий раз он, уставший от борьбы и страха, думал с облегчением, что это конец, но потом чудом выныривал, и все повторялось сызнова. Его вытащили какие-то пьяные мужики, бросившие веревку с пирса. Сейчас ощущения были сродни тем, что он испытывал тогда, — только спасения ждать было неоткуда.

Аверин уже почти заснул, когда пружины застонали снова и Вохромеев сказал со вздохом:

— Но идея совсем не та, которой ты руководствовался в райкоме, совсем другая идея, совсем в другом смысле идея...

Сон у Аверина сразу прошел, но Вохромеев замолчал и больше ничего не сказал. Он вздыхал, ворочался с боку на бок и наконец задышал размеренно, чуть слышно подхрапывая. Прошло несколько минут, и этот тихий звук принял космические масштабы, заполонил собой все вокруг. Аверин лежал в пустоте, будто висел в невесомости, не ощущая своего тела и уже не зная твердо, где пол, где потолок. Он чувствовал, что распадается надвое, и не мог поднять руку — рука не подчинялась ему. Сознание отделялось от тела, а он был одновременно здесь и где-то далеко и больше всего боялся заснуть — странное состояние, в котором он находился, предвещало кошмар.

Вдруг что-то изменилось. Он услышал шлепки по полу рядом с собой и обреченно, готовый на все, открыл глаза. Мгновением позже чиркнула спичка и высветила Вохромеева, который в одной руке держал стекло лампы, а другой водил спичкой над фитилем. Огонь добрался до пальцев раньше, чем загорелся фитиль, сторож чертыхнулся и отдернул руку.

Опять стало темно. Слышно было, как Вохромеев дует на обожженные пальцы и трясет коробком. Аверин ждал, что комната вот-вот озарится новой вспышкой, но этого все не происходило, и ему стало не по себе, будто в том, что Вохромеев медлит, был какой-то плохой для него признак.

— Вставай, замполит, сейчас пойду Семена будить, — сказал Вохромеев, и Аверин с трудом понял, что он обращается к нему. — Кожей чую, проснулся ты.

«Я и не спал», — хотел ответить Аверин, но вовремя остановился. Получалось — что спал, очень хорошо, крепко спал. «А если ночь только началась и это ловушка?» — подумал он без всякой логики. «Ловушка, ловушка, ловушка!» — забилось в ушах.

— Дай-ка, замполит, я через тебя переступлю, — сказал Вохромеев, не получив ответа.

Аверин подтянул ноги. Так и не зажегши лампы, Вохромеев перешагнул его постель и вышел в коридор. Аверин тотчас вскочил, потрогал на запястье бесполезные часы и услышал, что Вохромеев возвращается. Он подобрался, ожидая, что раскроется дверь, но сгорел прошел мимо, к лестнице.

Несколько минут Аверин стоял и прислушивался. Ему то и дело мерещились шорохи, он уже жалел о комнате с клеенчатыми стенами, где можно было опасаться только Семена, а тут... Господи, да чего же он боялся сейчас?! Он не сумел бы ответить, но что-то страшное несомненно присутствовало рядом с ним. Может быть, он сошел с ума? Ну да: все вокруг нормально и все нормальны, а ненормален он сам. И началось это не сейчас и не вчера, а давно, еще до Надежды. Все было нормально, когда родился сын, и после некоторое время — тоже. Потом случилась перемена — растянутая во времени, ползучая. И в один прекрасный момент — будто в глазах оказались линзы с большим минусом — все сместилось, размазалось, потеряло истинные очертания и значения. Он все не мог понять, что происходит, не находил себе места, даже, смешно сказать, поймал боли в сердце и ходил по врачам — а потом свыкся с этими линзами, забыл, с какой стороны сердце, и стал думать, что все нормально. А было — ненормально. Не-нор-маль-но. Только он заставил себя не замечать этого...

Словно камни ворочались в голове Аверина. Но он продолжал вслушиваться и еще издали уловил неясный звук, который сразу превратился в дробный топот, и через пару секунд в комнату влетел Семен.

— Подъем — штанишки одеём! — закричат карлик, размахивая фонариком.

Следом за ним вошел Вохромеев, быстро оделся и склонился над лампой. Аверин собрал постель и тоже натянул свои изжеванные, чуть влажные снизу брюки и пошел умываться. Темнота коридора стала уже привычной и как бы проницаемой — в ней улавливались какие-то ориентиры. Но в туалете... — Аверин не помнил даже, с какой стороны раковина. Он вошел внутрь и помочился, судя по звуку, прямо на стену. Торопливо застегивая брюки, вновь вспомнил о том, о чем думал несколько минут назад, и прошептал: