— Нормально, — сказал он.
— Ага. — Семен пригладил перья над ушами. — И я тоже возьму баночку.
Так они и двинулись: впереди широкими шагами, выпятив живот, Диплодок Иваныч с двумя ящиками, за ним — чуть пошатываясь, не всегда верно ставя ногу, Аверин и последним, прижимая банку двумя руками к животу, Семен. Диплодок Иваныч не шел, а шествовал — вскоре его спина растворилась в тумане. Если бы не Семен, то и дело покрикивающий сзади, и надежда добыть лодку, крепче крепкого связавшая Аверина с этими двумя страшными и жалкими людьми, он сбросил бы ящик, становящийся с каждым шагом все ненавистнее; несколько раз он был близок к этому — руки уже начинали движение, освобождая плечо, но в последний момент он принуждал себя потерпеть еще немного, и еще, и еще...
— Куда? Ты куда-а? — заорал Семен.
— Что? — выдохнул Аверин и остановился, поднял голову — вокруг было сплошное молоко. Сбоку от дорожки колыхалось темное пятно — он догадался, что это Диплодок Иваныч.
— Поворачивай, замполит, пришли, — сказал Семен.
Аверин свернул к пятну, не доходя до него, наткнулся на ящики и неловко со звоном опустил свою ношу на землю.
— Осторожнее ты! — Семен поставил свою банку рядом с ящиками. — Пошли.
— Куда? — спросил Аверин; он никак не мог разогнуться, спина была как деревянная.
— На кудыкину гору. Там банок немерено. Диплодок — вперед!
— Вперед! — сказал Диплодок Иваныч.
— Устал я, — сказал Аверин.
— И что? — Семен потянул его за руку.
Так и пошли они, держась за руки, как взрослый и ребенок. Как началось у них с Надеждой, Аверин ни разу не гулял так с сыном — не хватало времени; и эта сухонькая ручонка, что сжимала ему запястье, была наказанием; все, что происходило с ним, было наказанием, нет — отмщением. Не за Надежду, не за сына, а за... Аверин осекся, запретил себе думать дальше.
— А где же объект? — спросил он Семена. — Ну, тот, куда мы должны были отнести ящики?
— Куда отнесли, там и был.
— Что же это за объект такой?
Семен скривил губы, но не ответил. Аверин не стал переспрашивать; его мысль вернулась к запретному. «Откуда наказание? Кто наказал? Бог? Выходит, Бог есть? Но если Бог есть и он может наказать, сделать мне плохо, то, значит, он может и наоборот — сделать мне хорошо? Что надо для этого? Как жить, чтобы Бог сделал мне хорошо?» — думал он, будто прямо сейчас готов был зажить по-новому и дело было только за указанием свыше.
У будки он почти машинально взвалил на себя ящик, но через несколько шагов, ощутив впившийся в плечо острый край, очнулся и сказал вслух:
— Господи, какая чушь! — не зная, впрочем, точно сам, к чему относя это определение — то ли к своим рассуждениям о Боге, то ли к самому Богу.
Дальше было сплошное мучение, но он все-таки добрался до конца и после отдыха, разрешенного Семеном, принес еще два ящика. Они шли уже не друг за другом, будто альпинисты в одной связке, а как придется — даже Семен, поначалу дышавший в затылок Аверину, пропал куда-то.
— Все! — Аверин опустил на землю свой четвертый ящик и потер твердую, как камень, поясницу.
— Все! — как эхо, откликнулся из тумана Диплодок Иваныч.
— Все так все, — равнодушно, будто сквозь зевоту, сказал голос Вохромеева.
— Вы здесь? — задал бессмысленный вопрос Аверин.
— А где ж мне быть? Сундучок свой я собрал, книжонки в стопочку увязал... Иди, замполит, сюда, отдохни от трудов праведных.
Аверин пошел на голос. Перед ним проступили какие-то столбы.
— Сюда, сюда! — позвал голос Вохромеева откуда-то сверху.
Аверин огляделся и, различив неясный контур, догадался, что это лестница. Преодолев полтора десятка подозрительно скрипящих и прогибающихся под ногами ступеней, он выбрался на площадку, с которой наверх вела еще одна лестница с тонкими, шириной в ладонь, перекладинками.
— Давай, замполит, давай сюда! — сказал Вохромеев совсем близко.
Аверин одолел вторую лестницу и попал в беседку; потом сообразил, что оказался на верху сторожевой вышки. Отсюда уходил в туман дощатый настил, огражденный перилами. Вохромеев стоял к нему спиной и что-то перебирал в ведре, висящем на перилах.
— Спина болит, — сказал Аверин, садясь прямо на пол, — и ноги натер сильно.
— Труд делает человека свободным. — Вохромеев сделал паузу. — Шутю.
— Да, — кивнул Аверин.
— Яблок моченый хочешь? — Вохромеев запустил руку в ведро. — Уж очень хороши у Еврипида яблоки получаются. Три кадушки загрузили, и я о четвертой подумываю. Но место, место!.. Местов для всего не хватает.
— Куда загрузили?
— В трюм, милай, в трюм!
«И он сумасшедший, и я сумасшедший», — подумал Аверин.
— А еще консервы, что вы таскали, и тушенка, сгущенка, крупы, сахар. Кроме того, лекарства, витаминов два ящика, спирт для медицинских целей. Ну и всякое разное... Да что я на словах, хочешь список покажу? У меня все расписано, как по нотам. Я мужик опытный, у меня все, как часы, салом смазанные... Что? Думаешь, часы салом не смазывают? А вот прикажу, и будут смазывать. И между прочим, случалось уже приказывать, и смазывали уже. Семен! — крикнул он вниз, нс переводя дыхания. — Чего у нас там с обедом?
— Айн момент, сейчас проверю, — немедленно отозвался Семен, словно только этого и ждал.
— Не надо. Рано обедать еще, это я так, на всякий случай, бдительность контролирую, — крикнул Вохромеев и зашептал, наклонясь к самому уху Аверина: — Нельзя его, сукина сына, посылать по такому поводу. Сожрет половину, как есть сожрет! Может, не брать его теперь с собой, а, что скажешь?
— Теперь? Почему же теперь?
— Да потому, что теперь ты у меня есть! — Вохромеев поморщился, поражаясь его непонятливости.
— Так, может быть, лучше меня не брать?
— Ну да! Я уж и бумагу загрузил, и ручки шариковые, и карандаши какие были. Как снимемся с якоря, так и начнешь. А то оставим Семена, а? — Вохромеев с хрустом откусил яблоко. — Хорош яблок, ох, хорош! Ответь мне, мил человек, ты в судостроении сведущ? Ни лодок, ни хотя бы плотов не строил?
Аверин вспомнил, что вчера думал о постройке плота. Неужели Вохромеев намекает? Да откуда Вохромееву знать, о чем он думал?!
— Я вот тоже не специалист, — продолжил Вохромеев. — Однако — опыт! Жизненный опыт — страшная сила!.. Семен, ты тут? — Он швырнул в туман огрызок.
— Тут, — откликнулся Семен.
— Подымись к нам.
Заскрипела лестница, и на уровне пола показалась голова карлика.
— Чего? — спросил он, не выказывая желания подниматься выше.
— А того! — сказал Вохромеев, — Целуй ему руку! — Он ткнул пальцем, едва не коснувшись лица Аверина. — Целуй, целуй! Благодари его! Если бы не его великодушие, то оставил бы я тебя за бортом, бесполезное ты существо! Упросил он меня, в ногах валялся, так за тебя упрашивал!
Семен выбрался в беседку.
— Не буду, — сказал он, насупившись.
— Понял, замполит? — вскинул брови Аверин. — А ты еще за него просил!
— Я ошибался, — сказал Аверин. — Я был не прав, а вы были правы.
— То-то же! Объявляю решение... — Вохромеев вдруг остановился на полуфразе, выхватил из кастрюли новое яблоко и откусил одним махом едва ли не половину.
Семен стоял, оцепенев; только глаза бегали, несогласованно, как будто каждый сам по себе. «Как жуки-плавунцы», — подумал Аверин. Вохромеев наконец прожевал яблоко.
— Объявляю...
Семен схватил руку Аверина и приник к ней губами.
— И благодари, благодари! — в восторге закричал Вохромеев.
— Спасибо... — прошипел карлик, не распрямляясь.
— Пожелай теперь комиссару многие лета.
— Многие лета тебе, комиссар... — пробормотал Семен.
Аверин, взглянув ему в глаза, подумал, что карлик рассчитается с ним при первой возможности. Видимо, отвращение отпечаталось у него на лице, потому что Вохромеев спросил:
— Неужто не ндравится?
— В этом есть что-то порнографическое, — сказал Аверин.
— Чистоплюй, однако. Что ты понимаешь в порнографии! Не то что Семен — большой знаток! Верно говорю, а, Семен? — Вохромеев бросил недоеденное яблоко в туман.
