И пришел слон (СИ) - Криптонов Василий

— П-п-полагаете, письма не напишет?

— Непременно напишет, как только вернёмся. Это она в отношение меня отойдёт, а вам — увы и ах, пощад не будет. Если по существу смотреть — ну действительно, куда это годится? Устроили тут какой-то детский садик. Ни бе, ни ме, ни кукареку, взрослых никого дома нет. И рад бы вам посочувствовать, да не получается. Взрослый мужчина, а вас девчонка девятнадцати лет до слёз доводит.

— У неё было оружие!

— Вы — маг! Какое оружие⁈

— Я некромант… по образованию.

— Господи… Ладно, поедем мы. Душно тут у вас, во всех смыслах.

— Нет, погодите! Постойте. Ну… Ну, ладно, я готов взять на себя ответственность.

— Прекрасно, подпишите вот эти бумаги. Тут, тут…

— У меня тут, к сожалению, нет пера…

— Моё возьмите, вот, прошу.

— Чернила, впрочем…

— Я и чернильницу захватил, вот. Хорошо, в тепле полежать успели. А то вчера по приезде являли бы собой застывшую массу. Так что всё хорошо, что хорошо кончается.

— Вы, несомненно, правы… Вот, я подписал.

— Огромное вам, Афанасий Рафикович, спасибо. Штуковину эту, означенную, другие люди приедут ставить. Эту бумагу вам продемонстрируют. Вы уж будьте так любезны — не чините им препятствий, а то совсем некрасиво получится.

Попрощавшись с учёным, я вышел на крыльцо. Перед ним, как часовой перед охраняемым объектом, шагала туда-сюда Танька. Следом за ней, стараясь не попадаться на глаза, семенил енот. В его робкой повадке было столь много похожего на Афанасия Рафиковича, что я засмеялся. Танька остановилась и попробовала убить меня взглядом.

— Прошу прощения! Я всегда смеюсь, когда мне страшно.

Почему-то взгляд потеплел.

— Обрез тебе, кстати, идёт. Давай возьмём с собой. Внесём потом свой вклад в коллекцию Вадима Игоревича.

— Что там, этот? Так и плачет?

— Подписал всё. А чем дальше занимается — не знаю. И, если честно, знать не очень хочу.

— И правильно. Поехали домой!

— Поехали, конечно. Жена, ишь ты…

— Ну… Ну, я просто округлила.

— Ты у меня молодец. Настоящая валькирия.

— Я разозлилась просто — спасу нет. Терпеть не могу, когда так себя ведут! Как будто вместо аристократа прислали какого-то…

— Да все они, в своей Москве, какие-то…

— И не говори! В Сибири — самый цвет Российской аристократии!

— Конечно! Ты и я ведь тут, в Сибири.

Настроение стремительно поднялось. Мы отыскали кучера, который проспал всё веселье, но зато был полон сил. Запрягли коней и поехали восвояси домой. Белодолск ждал нас. Чтобы мы приехали и дали ему свет.

По дороге домой я уговорил Татьяну не писать никаких писем и отцу не советовать. Она упиралась часа два, потом нехотя уступила. Сказала, что просто марать не хочет свои белые сибирские рученьки из-за всяких там… Московских.

— Тем более, — сказала она, мрачно глядя на пролетающие мимо ёлки в треугольных платьях, — их и без наших писем отчехвостят так, что мало не покажется.

На том и порешили. Фёдору Игнатьевичу выдали самую усечённую версию событий: приехали, заночевали, подписали, уехали. А обрез — ну что обрез? На дороге валялся, никому не нужный — вот и забрали себе. Чего добру пропадать.

Так бы всё и сошло, но через сутки вышли «Последние известия» с заголовком на передовице: «Соровский спасает источник и московских магов!». На подпись я даже смотреть не стал.

— Диль, напомни мне список дел, пожалуйста.

— У тебя, хозяин, в списке всего одно дело: отлупить Кешу.

— Этим мы сегодня и займёмся. Он думает, что может вечно водить меня за нос. Он думает, что может от меня скрыться. Но он не может! Раздобудь мне карту Белодолска, Диль. Да покрупнее. Чтобы все дома были видны.

Пока Диль искала карту, я сходил в клуб, где встретился с Аляльевым и рассказал ему о наших успехах. Аляльев пришёл в неописуемый восторг и сказал, что, со своей стороны, с администрацией вопросы тоже порешал. Можно начинать тянуть магическую линию к Белодолску.

— Я вам готов дать честное офицерское слово — а я в прошлом офицер! — что к лету вы этот город не узнаете! В нём не останется тёмных углов.

— Может, всё-таки немного оставить? Я, знаете ли, считаю, что свет сильно переоценён. В темноте спать гораздо легче, да и полезнее.

Хотел рассказать про мелатонин, но постеснялся. Вдруг тут слов таких не знают. Спалюсь, как Штирлиц на субботнике.

— Немного оставим, — снизошёл Аляльев. — А Москве всё же нос-то утрём! Вот ручаюсь: года не пройдёт — приползут к нам перекупать технологию. Надо, кстати говоря, Александр Николаевич, патент оформить на всё это вам. Да и мне. Вам — на саму идею светящихся алмазов, мне — на всё остальное. А то ведь, знаете, как бывает…

— Да уж, бывает всякое. Куда подаваться по поводу оформления?

— В патентное бюро, разумеется. Это — в Москве. Процедура долгая, но того стоит. Потребуется полнейшее и детальное описание процесса, а также желательно приложить рабочий экземпляр. Адрес я вам, вот, напишу.

— Хорошо, завтра отправлю.

— Так быстро? Вы торопите события, Александр Николаевич, там писанины — на неделю.

— Моя помощница пишет очень быстро.

— Ну… Ну, повезло вам с помощницей, что тут скажешь. А может, она и мне, про мою часть идеи тоже напишет?

— Запросто.

— Чего мне это будет стоить?

— Пообщайтесь с сыном.

— Прошу прощения?

— Со Степаном. Вы ведь с ним мало времени проводите?

— Почитай что совсем не провожу… Он взрослый мужчина и…

— Ну так скажите ему, пусть вам в этом вот деле поможет. Или съездите с ним на охоту.

— Я, право, не такой уж охотник… А почему вы этот разговор начали?

— Вижу я, гложет его что-то. Тяжело парню. Не знаю… Может, влюбился безответно.

— Вы полагаете?

— Предполагаю. Оно ж знаете, как бывает, по молодому делу. Грустил-грустил, а потом…

— Ой, и не говорите… Как себя вспомню… Я аккурат в его годы из-за одной, не к ночи будь помянута, чуть пулю себе не пустил.

— Ну вот, видите — у него ещё и наследственные склонности.

— Поговорю. Непременно поговорю. А кто… Как вы полагаете, это могла бы быть…

Предположение Аляльев-старший высказать не решился. Но я его понял и кивнул.

— Да, у них с Татьяной как будто бы было некое взаимопонимание. Однако она решила вот так вот, и Степан, как настоящий порядочный человек, принял ситуацию. Но сердечной боли ему это не убавило, как вы понимаете.

— Понимаю… Какая же трудная ситуация.

— Вы, главное, не говорите ему, что понимаете про Татьяну. Пусть без имён — ему так легче будет. Я учитель, вы мне поверьте. Главное, чтобы Стёпа почувствовал, что рядом с ним есть любящий и понимающий человек, что есть в жизни и другое… разное, хорошее. Встряхните его как-нибудь.

— Непременно. Спасибо вам, Александр Николаевич. Вот как вы так делаете? Я спросил, чем расплатиться могу, а вы мне же ещё и услугу оказываете!

— Ну, так вот у меня получается. Хочу, чтобы вокруг меня у всех людей было всё хорошо.

На самом деле, конечно, ни о какой Таньке Степан Аляльев и думать не думал. Всё было куда печальнее — он думал о дереве. Я грешным делом надеялся, что после обнаружения клада дереву Ольге дадут спокойно сдохнуть в той пещере. Но куда там! Ценность дерева оказалась куда выше здравого смысла. Развратницу вытащили из пещеры, приволокли в академический сад и высадили на прежнее место.

Как дальше складывались отношения у дерева со Стёпой, я не следил, ибо следить мне претило, а спрашивать не хотелось совершенно, ибо какое моё дело.

Я уходил из клуба. Толкнул входную дверь, впустил в предбанник поток холодного воздуха сквозь небольшую щёлку — и замер. На крыльце шёл диалог на пониженных тонах. Я бы ни за что не стал подслушивать, но произнесённая скрежечущим голосом фамилия «Соровский» заставила обратиться в слух.

— Нет, ну что вы такое говорите, Феликс Архипович. Я решительно вас опровергаю. Приятнейший молодой человек.