Псарыня-боярыня и Серый полуволк (СИ) - Нагорная Екатерина

— Я думала, Дан — дитя сорников.

— Нет. У этих детей не бывает.

Упс... Вот это поворот! Впрочем, да, я же ведь тоже не видела ни одного ребёнка в сорниковском селении...

— Тогда зачем он им? — а сама похолодела от догадки возникшей — неужто извести хотели?

Волк вздохнул, будто я не видела чего-то совершенно очевидного. И что-то как-то это меня зацепило. Что вот вообще за игры, а? Я сюда за информацией пришла или загадки разгадывать? Скоро ночь на рассвет полиняет, а я до сих пор ничего толком и не узнала. Пришлось опять голос повысить:

— Волче, я, конечно, понимаю, тебе тут скучно, наверное. Развлечься хочется. Но можно точнее и подробнее мысли высказывать? Я, может, не очень умная и очень недогадливая, а время идёт. Сейчас проснётся Пересвет, меня подле себя не найдёт да примчится освобождать да выручать. Вот шуму-то будет! Я, кстати, не угрожаю. Просто знаю, на что муж мой способен.

Скривился Серый волк, вздохнул разочарованно.

— Это ты скучная, боярыня Ярослава. Ладно, — говорит, — будь по-твоему. Слушай сказочку.

Сказочка про травки.

На одном лужке зелёном росли травки разные. Повыше, пониже, погуще, пожиже. Какие жглись да кололись, какие помягче были. Росли густо, цвели дружно да в свой срок. Только вот досада какая: всё больше их становилось. Ветер налетит — семена унесёт. Да не все — часть немалая так просыпется. А ещё и с чужой стороны новых привеет. Что-то птицы склюют, что-то мыши растащат. Но всё одно — тесно стало травкам на лужке. И пошли друг дружке жизнь портить: слабых заглушили, средних задавили. Начали сильные друг на дружку поглядывать.

А один колосок всё вверх тянулся — небо под себя подмять хотел. Он-то и разглядел, что чуть дале, за дорогой, где селяне лес валили, полянка есть, травами почти не заросшая, вытоптанная — что там два-три чахлых кустика.

Поползли корешки, закачались колоски, семена разбрасывая, кто к птице в зобок, кто муравью на спину. Захватили полянку травки. А как со временем снова места мало стало — начали дальше расползаться. Только уже свободных мест не искали — брали, что было. По огородам да по полям выросли, вдоль дорог да по берегам. Слабых не видят, средних не замечают, с сильными или в договор идут, или место слабое ищут.

Такие вот травки, боярыня Ярослава.

***

Закончилась сказочка. Смотрит Серый волк на меня выжидаючи. Зверушка да птицы любопытные из листьев носы повысовывали, из нор повыглядывали, с веток посвешивались, из-за пеньков да листиков повылезали, даже звёзды притихли а яблони ближе придвинулись будто: догадалась ли ты, боярыня, о чём вещий зверь рёк?

— Ага, — говорю. Сказка — ложь, да в ней намёк, да? И травки не травки, и лужок — не лужок. Хочешь сказать, что сорники...

Стоп. Ну ты даёшь, Нечаева! Такая очевидная вещь: сорники — это как сорняки, только люди.

— Нездешние они, да? Сколько-то их в этот мир попало, а теперь они, как те травки, хотят дальше расползтись. Я права? Только как, не знают, потому как случайно они здесь оказались. Для того им Дан и нужен — воспитают под себя, и он их из мира в мир поведёт... Так, Волче?

Сверкнул глазами, бровями сурово повёл. Права, значит. Ох, зверь вещий...

— А Дан знает, зачем он сорникам надобен?

— Знает, потому и бежал.

Ох, ты ж, дела какие... Получается, мальчик наш один целому народу противостоит? Ладно, вдвоём они сейчас с Серым. Только много ли пользы? Один ребёнок, второй — подросток ещё, по сути, тоже совсем не взрослый...

— А вы-то куда смотрели? Почему напасть такую пропустили? — ох и разозлилась я! Разозлилась да спустила на Серого волка всех... собак, ладно...

— Кто «мы»? Да и вот, знаешь, дел тут у всех навалом, вообще-то.

— Как кто? Лешие, домовые, Кощей, Баба-Яга и остальные все... Или вы только и можете, что по пещерам в корзинках из корней бока отлёживать?

И тут Серый волк... исчез.

Ладно, не исчез. Преобразился. Уши прижал, хвост поджал, к земле припал, как-то весь меньше стал и даже... Нет, ну понятно, что волки не бледнеют. А этот побледнел будто, выцвел из густо-серого до белёсого такого. Не вещий зверь, а шавочка трусливая передо мной оказалась.

Прыснули во все стороны зверушки, тучей пичуги с ветвей ринулись, звёзды тучкой прикрылись, яблони задрожали листьями, а с тех, что понежнее, яблоки со стуком глухим посыпались.

— К-к-какие такие корзинки? Из к-к-каких к-к-корней? В какой такой пещере?.. — почти что проскулил Волк.

Ну рассказала я ему про то, что видели мы с Пересветом, чем потом дело кончилось, как разнёс там боярин мечом своим всё к чертям, как исчезли даже ошмёточки от корней. Выдохнул хвостатый, только что пот со лба не утёр. Но и зевнул нервно, и заулыбался этак, что понятно — стрессанул не слабо. Любопытные по местам расселись, переговариваясь, перемурлыкиваясь, перещебечивась радостно. Тучки с неба разбежались. На яблонях бутоны показались — это при спелых-то яблоках!

— Так говоришь, чисто в пещере той теперь, да, Ярославушка? Там ведь вода. Живая да мёртвая...

— Да чисто-чисто. А...

— А вы там что делали?

— Ну... Переночевали, вроде, только... Ну побыли немного, искупались в озере да и... Да и всё, — я, кажется, немного покраснела.

Волк насупил брови, разглядывая мой полыхающий лик и вдруг расцвёл, довольно заухмылялся — отошёл от стресса, видимо:

— А обряда, случайно, никакого не проводили?

— Да какой обряд, ты чего?

— Какой-какой... На плодородие да на силу земли. Гы-гы! — и морда такая пошлая-пошлая, намекающая. — Стало быть, что-то сделали, но сами не знали, что. Ну-ну...

Я покраснела ещё сильнее и разозлилась ещё немного, в плюс к тому, что было. Ещё я перед зверьём, пусть и волшебным, о своей личной жизни не отчитывалась! И, если сейчас кто-то из присутствующих хоть хихикнет, пискнет или зашуршит, не знаю, что делать буду, но ничего адекватного. Может даже заплачу или шутить идиотски буду.

— Ты мне лучше скажи, отчего там народу столько собралось? — срочно тему поменяла, а то воспоминания меня то в мечтательность, то в смущение бросали. — Прятались, да?

Я вот, честно говоря, была страшно возмущена: получалось, что? Получалось, что те, кто должен бы, по природе своей беречь эти земли, дома, воду, просто быть сильнее многих, решили отсидеться в пещере. Вот неужели Кощей Бессмертный, пусть даже не один, в компании, не мог одолеть Зелёна-батю? Да в жизни не поверю! И что Леший владения свои отстоять не мог — тоже.

Только, по словам Серого волка, всё оказалось немного сложнее. Интересная и нехорошая складывалась картина.

— Леший ведь предупреждал... — задумчиво сказал Серый Волк и положил голову на лапы. Он уже вышел из образа перепуганной шавочки, но до вещего зверя пока далеко ещё было. Просто волк, хороший такой, здоровенный.

К Лешему к первому сорники пришли. Вроде как, ближе всех он к ним — ну лес, растения и всё такое. В братья к Зелёну-бате звали, матками красивыми завлекали...

— Матками? — переспросила я.

— Ага. А как без них? Один батя детишек не наделает, — Волк глубокомысленную морду состроил, — су... мать нужна.

Логично, чёрт побери, только...

— Только у сорников, как мы знаем, детишек нет...

— Ага, нет. Лешего-то чего звали? Чтобы он тропинки в лесу так перепутал, чтобы люд сам прямо в селение сорниково шёл. Матки там то ли пыльцу родят какую-то, то ли зелье варят, от чего человек уже и не человек, а сорник становится.

Да, припоминаю. Что-то такое Вый рассказывал. Правда, он про прокорм Зелёна-бати говорил... Но откуда ему знать точно?

— Ну так и вот. Отказал им Леший. Весточки всем разослал, чтобы ухо востро держали, а к зиме исчез. Сначала думали, на зиму спать завалился, ан нет. А потом и остальные пропадать стали. Змей вон Горыныч раньше из-за реки Смородины прогуляться выходил да на берега кисельные, а то и на девиц поглядеть лётывал. Вот так однажды и не вернулся. Чем уж его взяли, не знаю. Меня самого как-то в засеку загнать пытались. Сперва подумал, охотнички с простыми волками перепутали, так те зимой больше охоту такую устраивают. А тут летом... Едва ноги унёс. А потом вот про Ягу услышал — напуганные зайцы рассказали — будто Баба-Яга ночью по буреломам шастала и путь себе освещала не черепушкой на палке, а собственные её глаза огнём ярко-зелёным светились, то тут и мне не по себе стало, — вздохнул тяжко.