Именно поэтому я осталась на месте с разрывающимся сердцем, провожая взглядом того, кого отводили в темноту, а вместе с ним — и часть меня самой.
Пространство вокруг словно сжалось, хотя зал всё ещё был огромным и слишком пустым. Лорд Стинский беседовал с остальными заговорщиками чуть в стороне, деловито переговариваясь с Морланом и ещё парой вельмож, которые слишком поспешно сменили сторону. Их голоса были приглушёнными, но жестикуляция — резкой, обрывистой. Но дракон вскоре ушёл, оставляя людей самих разбираться со своими проблемами.
Я видела, как предавшие корону маги стояли особняком. Они кивали, переглядывались, будто каждый пытался перехватить инициативу, но в итоге подчинялись тому, кто держал в руках свиток. И я тут же узнала его. Узнала сразу, хоть и не видела уже несколько лет. Лектар Роэн — один из наставников, который преподавал основы магии ещё в моём детстве. Тогда он казался скучным и сухим, весь в формулах и схемах, а теперь — уверенный и жестокий. Его пальцы бегали над строками, и в воздухе тянулись светящиеся линии, складываясь в узор печати.
Кажется, они готовили какой-то магический договор. Слишком сложный для экспромта, слишком важный, чтобы доверить кому-то постороннему. Но почему в такой спешке? Для чего именно сейчас?
Я прикусила губу. Ответ был очевиден: наши действия спутали заговорщикам карты. Мы вынудили их поторопиться. И в этой поспешности скрывался наш шанс. Чем быстрее они работают — тем выше риск ошибки. А их ошибка может обернуться для нас спасением.
И впервые за весь этот кошмар во мне мелькнула слабая, почти хрупкая надежда.
Глава 32. Наша связь
Кристоф Драгонийский
Я чувствовал драконий огонь рядом сильнее, чем сталь на запястьях. Морлан стоял слишком близко, и от его фигуры будто падала тень на весь зал. Даже Торн, который всегда не мог держать язык за зубами, замолчал. В его взгляде ещё горела ненависть, но слова застряли. Остальные тоже молчали, и это молчание было тяжелее любой ругани.
Я медленно повернул голову, вцепившись пальцами в холодное железо оков, и процедил:
— Ты ответишь за всё это.
Дядя даже не вздрогнул. Усмешка скользнула по его лицу так легко, будто я сказал что-то незначительное.
— Громкие фразы, племянничек, — произнёс он тихо, но так, чтобы я слышал каждую каплю яда. — И что с них толку?
Я сжал зубы.
— Что тебе нужно? — выдохнул, сам удивляясь, насколько глухо прозвучал мой голос. — Корона? Власть? Или это предательство ради самого предательства?
Его глаза сузились, и в них не было ни сожаления, ни сомнений — только холодный расчет.
— Мне нужно то, чего не хватало твоему отцу. Решимость. Он всегда колебался, всегда пытался сохранить всех, даже врагов. Ты в этом похож на него. А я не собираюсь стоять в тени чужой слабости.
Я едва не рванул вперёд, цепи врезались в кожу, но боль только подлила масла в огонь.
— Ты предал императора, — сказал я тихо, чувствуя, как каждое слово режет изнутри. — Ты предал своего брата. Ты предал саму кровь, к которой принадлежишь.
На его лице мелькнуло что-то похожее на презрение.
— Род выстоит. Но только с тем, кто способен вести за собой. И это точно не Калеб.
Эти слова обрушились на меня сильнее, чем любой удар. Но я промолчал, а вот Торн неожиданно сорвался первым.
— Тварь! — его голос гулко ударил о стены. — Ты перечеркнул всё! Клятвы, память, доверие! Думаешь, хоть один из нас встанет за тобой? Да мы скорее сгорим, чем примем твоё лидерство!
Морлан повернулся к нему неторопливо и с ленивым презрением.
— Снова пустой лай. Ты всегда был голосом Калеба, его верным псом. Но хозяин твой устал, и поводок давно валяется в пыли.
— Ты держишь не поводок, а петлю, — вырвалось у меня. — И она затянется и на твоей шее.
Его усмешка стала шире.
— Ошибаешься, Крис. Я держу то, что мне принадлежит. Больше ни брат, ни его сомнения не встанут у меня на пути. Я тот, кто решится.
Цепи снова натянулись, когда я сжал кулаки, но боль уже не имела значения.
— Это не решимость. Это жажда власти. Ты принадлежишь только себе.
Морлан наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, почти ласковым:
— Верно. Я принадлежу только себе. И если у тебя хватит ума, ты поймёшь, что место рядом со мной куда выгоднее, чем цепи рядом с ними.
Он смотрел прямо мне в глаза, и я понял: дядя не блефовал. Он действительно верил, что может меня переманить.
В груди всё сжалось так сильно, что я не заметил, как сорвался на крик.
— Я не пойду против отца! — слова вырвались, будто раскалённый металл. — Каким бы он ни был, какие бы у нас ни были отношения, но я его никогда не предам! Никогда!
Я видел, как цепи вспыхнули от рывка, врезаясь глубже в кожу, но мне было всё равно.
— Это не про трон, — продолжал, чувствуя, как в горле першит от напряжения. — Не про власть или будущие игры. До них ещё нужно дожить. Просто он мой отец. Он — наш император. И я никогда не стану тем, кем стал ты.
Морлан смотрел спокойно, даже слишком спокойно, будто моё возмущение его лишь развлекало. Усмешка скользнула по его губам, и дядя тихо и почти устало произнёс:
— Дурак. Так и умрёшь глупым мальчишкой.
И от этой тишины после его слов стало куда холоднее, чем от любого крика. Я не успел ни вдохнуть, ни отвести взгляд. Всё произошло слишком быстро. Рывок. Вспышка. И острая боль пронзила тело мгновенно, так, что на миг я ослеп, и весь мир сузился до одного — жгучего огня под рёбрами. Воздух вырвался из груди хрипом, ноги подкосились, и я повалился на колени, вцепившись в цепи так, будто они могли удержать меня на поверхности.
— КРИСТОФ! — крик Торна ударил, как гром, полный ярости и отчаяния. Помощник моего отца рванул вперёд, забыв про оковы, и его глаза полыхнули таким светом, что я не сомневался — ещё миг, и он бы сожрал всех, кто стоял рядом.
Но руны на цепях вспыхнули ярче, и его отбросило назад, в стену.
Лиандра всхлипнула едва слышно, будто не веря в происходящее. Я поднял глаза и увидел её застывшее в шоке лицо. Во взгляде девушки читалась не только боль за меня, но и ужас — осознание того, что предательство Морлана окончательное и бесповоротное.
А дядя стоял надо мной, и в его глазах не было ни сомнений, ни сожаления. Только холодная решимость.
Его пальцы сомкнулись на моём горле резко, будто хищник наконец-то получил возможность вонзить когти в добычу, и мир в один миг сузился до этой хватки — беспощадной и холодной, рвущей дыхание на куски. Воздух не желал возвращаться в лёгкие, грудь сдавило так, что каждое сердечное сокращение отзывалось ударом молота в висках, а в глазах поплыли тени, мешая различить лица вокруг. Я пытался дёрнуться, вырваться хоть на шаг, но цепи впивались глубже, не давая мне ни малейшего шанса, и тогда я почувствовал не только своё отчаяние.
В этой своей боли я был не один.
Алисандра. Её страх обрушился на меня, словно ледяной поток, и я захлебнулся им сильнее, чем собственными страданиями. Принцесса ощущала всё — каждое сжатие, каждую вспышку огня в лёгких, каждый миг удушья, и самое страшное — она пыталась забрать это себе, вытянуть на себя мою агонию, словно готова была поделить каждую каплю боли, лишь бы я не рухнул. Я буквально чувствовал, как нить между нами пульсирует и содрогается, как её хрупкое тело принимает на себя то, что должно было остаться моим.
— Нет… — хрип сорвался с моих губ едва различимый под рукой Морлана, и в нём было не сопротивление, а мольба.
Паника ударила в голову сильнее удушья, потому что я понял: если враг добьёт меня, девушка падёт вместе со мной. Нить не даст нам разойтись, не даст одному уйти, а другому остаться. Это капкан, и капкан двоих.
Только не она. Только не принцесска. Пусть сожгут меня, пусть изорвут в клочья, пусть сотрёт в пыль всё, что есть — но не её.
Я захрипел, пытаясь уцепиться за хоть какую-то мысль, но внутри взорвался крик — не голос, а оглушительный, рвущий всё изнутри вопль:
