И тут неожиданное ощущение, будто мою плотину страданий прорвало.
Неожиданно через нашу связующую нить пришёл импульс: сначала тонкий, как прикосновение пальца, потом набирающий силу, словно удар лопнувшей волны. Это была Алисандра. Её страх ворвался в меня, и это не была пустая паника. Чувство было плотным и почти осязаемым, а вместе с ним меня наполнила и её воля: девушка тянула мою боль, пыталась взять её на себя.
Но я же не просил... Я не просил её об этом!
Вот только принцесска ворвалась в моё пространство, даже не спросив, и перетянула часть огня на себя. Я почувствовал, как моя агония разделилась, и в этот миг мне стало страшно.
Я вспомнил слова Легария теперь не как попытку объяснить свои действия, а как предупреждение: «В их семье сила — не игрушка. Она пожирала тех, кто был слаб». Я понял, почему он звучал так плотно и так тяжело: та сила, что течёт в Алисандре, не просто стихия. Это наследие, древний механизм, что поднимает и ломает. Я слышал, что мать Алисандры пострадала из-за этой магии внутри. И это знание было словно холодный клинок у моего виска.
Я ведь чувствовал, что девушка пыталась спасти меня, хотела наказать предателей, разорвав атаку Морлана, чтобы мы снова могли дышать. И это желание горело в ней так ярко, что слившись с её страхом, оно могло сделать принцессу опасной для самой себя.
— «Нет», — выдохнул я в голове, но звук не долетел до окружающих. Слово это не было приказом, а скорее упрёком. Я не собирался позволить ей убить себя ради меня, и не собирался оставаться в этом положении, пока моя маленькая и храбрая спасительница несёт на себе всю тяжесть противостояния заговорщикам.
Решение пришло резко. Нужно было действовать здесь и сейчас. Я планировал переломить схватку, пока Алисандра могла держать ещё хоть каплю силы внутри себя.
Повернул ладонь и со всей силы сжал руку Морлана, что держала мою шею. Не сильно, но достаточно, чтобы дать понять: я ещё здесь. Его пальцы были словно лед, но в моей хватке чувствовалась решимость. Мне не хотелось драться с дядей: это было бесполезно — он сильнее и гораздо хитрее, но остановить его можно было и другим способом. Например, сломать опору его чар.
Цепи вокруг моих запястий горели холодным жаром, который отзывался не только в мышцах, но и в голове. И я вложил в свои пальцы всё, что у меня осталось: ту странную драконью устойчивость, что всегда была во мне, мысли о девушке, которую хотел защитить, желание, чтобы всё это скорее закончилось. А ещё я вспомнил уроки наставника: держать центр, направить дыхание не внутрь, а в металл. Дышать — и с каждым выдохом наносить удар в одну точку.
Первые попытки растянулись на долгие секунды ожидания, после чего руны дрогнули, а потом потухли на одной звезде артефакта. Металл заскрипел, словно ржавое барахло, и в моём ухе затрещало. Рука Морлана ответила рывком — он не ожидал такого. Его лицо на миг исказилось от удивления: как этот мальчишка смеет ему сопротивляться?
Но я не позволил себе радоваться этому. Радость в нашей ситуации — это роскошь. Но трещина на оковах всё же появилась. Я снова вложил туда новую волну атаки, и пара звеньев поддались. Металл застонал,а очередная руна лопнула с таким звуком, будто порвалась струна. Я вдохнул первый нормальный воздух практически за минуту. Горло стреляло, глаза слезились, но я дышал. Этот вдох дал силу думать дальше — не только о себе, но и о девушке, о том, как вытащить её из этого огня, и при этом не нарушить её свзь с магией.
Параллельно в моей голове шли обрывки её ощущений. Холод, сопровождаемый жаром; затем страх — огромный, но контролируемый; а ещё решимость, которая ощущалась будто твёрдый камень; и капелька паники, после которой последовала светлая вспышка радости, когда она понимала, что я всё ещё с ней. Внутри девушки металось намерение «защищать» и «наказать». Она не хотела быть тем, кто ломает людей, но вместе с этим в Алисандре крепло желание отомстить предателю и разобраться с теми, кто попытался пошатнуть их устоявшийся мир.
А ещё внутри с каждым мгновением крепла уверенность в том, что именно сейчас у нас появился шанс разорвать эту связь между нами. Вот только разве я мог это сделать? Разве мог оставить принцесску одну посреди этой страшной пучины её бушующей магии?
Жизнь редко даёт простые выборы, и я боялся, что если уничтожу нить между нами, то это толкнёт девушку в пучину неверия и сомнений. И тогда, скорее всего, я потеряю её навсегда. А я не мог. Не хотел. Имено эта мысль и подпитывала мою решимость. Я должен был не дать ей принять окончательное решение за нас двоих, как только Алисандра увидела то же, что и я. Я должен был взять часть этой ответственности на себя.
И тогда я дернул снова. Цепь, сковавшая мои запястья, лопнула окончательно и свалилась с моих рук. Свобода ворвалась в кровь, будто холодный поток свежево воздуха. Морлан отшатнулся, и на его лице впервые за весь день промелькнула тень неуверенности. Его чары — те, что давили на мою грудь — тоже задрогнули. Кажется, мы с Алисандрой сделали то, чего они от нас не ждали: не сломались и не поддались.
Но я знал: это только начало. Её сила ещё горела внутри, требуя выхода. Я чувствовал, как моя смелая напарница по несчастью смотрела на Стинского, на окруживших их магов, и в её глазах пылало не только гнев, но и готовность отдать себя ради расплаты.
Вот только я не мог этого ей позволить.
— Прости, дядя, с тобой я разберусь чуточку позже, — подбежал к Торну, освобождая помощника моего отца и оставляя его здесь разбираться с драконами-предателями, тогда как сам бросился в тот проклятый зал, с которого всё и началось.
Глава 33. Ты мое сердце
Алисандра
Когда я слушала слова отца о том, что сила во мне опасна, то мысленно отклоняла их как преувеличение: отец тревожился — и потому пытался напугать больше, чем нужно. Он хотел защитить меня, и в его голосе всегда было столько лишней осторожности, что это звучало порой как перебор. Вот только теперь я понимала, что он не преувеличивал ни на йоту.
В тот миг, когда я позволила этой безумной энергии шевельнуться во мне, стало по-настоящему страшно. Боль, которую мы с Кристофом делили на двоих лишь ещё больше разжигала во мне безумное пламя магии.
Я поднялась с пола не сразу, поскольку сначала зрение всё ещё двоилось. Я то была в той комнате с драконами, то снова возвращалась в этот зал, где маги явно что-то затевали.
Взгляд мой обошёл помещение. Люди, которые несколько минут назад уверенно шептались у стены, теперь прижались друг к другу, словно мыши в норе. Заговорщики оказались в собственноручно сотворённой ловушке: их ритуалы, что должны были держать нас запертыми, изогнулись и привели к тому, что они сами же оказались в клетке. предатели метались, искали выход, строили новые руны — и каждый их жест только запутывал узор, который я уже начала менять одним своим присутствием.
А затем я встретилась глазами с Малкольмом. В эту секунду всё сузилось до его взгляда: раньше я видела в нём друга семьи, человека, который держался рядом с отцом, с которым я играла в детстве. Теперь в его глазах была не только самоуверенность, но трепет — первый трепет предателя, который вдруг осознал, что стал марионеткой. Его губы дрогнули, и в этой дрожи я прочла приговор, который сама еще не вынесла: он понял, что я увидела его насквозь, и в моих глазах отразилось то, что мужчина никогда не планировал увидеть — суд.
— Н-не приближайся! — рявкнул Стинский, и его голос заявил себя ровно так, как и полагается трусу: громко, вызовно, но с тенью паники. Он прижался к стене, широко расставив плечи, и при этом выставил лезвие вперёд, словно клинок может заменить смелость. В его попытке выглядеть властным был весь фарс: тот самый человек, который только что строил заговор, внезапно стал маленьким и злобным. Он прикрывался моим отцом, как щитом, но щит не делал его сильнее — он делал видимую уязвимость ещё заметнее.
