Терзаемый (ЛП) - Рудж К. М.

Я гордился своей работой, испытывал тихое удовлетворение от осознания того, что играю решающую роль в грандиозном космическом механизме. Сейчас? Сейчас всё это ощущается… иначе. А жнецы — с их многострадальными несуществующими душами — не могут этого вынести.

Было несколько случаев, когда я случайно раскрывал себя и позволял нескольким людям увидеть меня. Ладно, женщинам. Я позволил нескольким женщинам увидеть меня, и, возможно, это не было случайностью.

Одно тянуло за собой другое, и в итоге я действительно занялся с ними сексом. Самый лучший, самый глупый поступок, который я когда-либо совершал, и лекции, которые я слушал после этого, были безумными. Я думал, сам дьявол сдерёт с меня кожу живьём.

Но с тех пор, как она вошла в мою жизнь, безэмоциональный ангел смерти почувствовал себя проклятой душой. Она заставила меня смотреть на людей иначе. Не просто как на души, которые надо забрать, и не как на людей, с которыми можно время от времени трахнуться.

Их эмоции стали тем, что я хотел узнать, прочувствовать. И это то, что она делает. Она заставляет меня чувствовать себя более живым эмоционально, чем я когда-либо буду физически.

Теперь я на волосок от того, чтобы у меня вырвали косу и бросили мою задницу в Чистилище вместе с другими бедными потерянными душами.

Я останавливаюсь перед большими чёрными железными дверьми и поправляю капюшон своей мантии. Выдыхаю, распахиваю двери, и вижу главного жнеца: высшего арк-жнеца, Офиэля, стоящего у Алтаря Душ.

Он выглядит раздражённым. Его пристальный взгляд пронзает меня, когда я направляюсь к нему. Его серебристые глаза приобретают оттенок красного, когда я подхожу ближе. Ага. Он в бешенстве.

— Сэр, — тихо говорю я, опускаясь перед ним на одно колено и склоняя голову.

— Встань.

Пиздец.

Скрипя зубами, я делаю, как он говорит, и выпрямляюсь, глядя прямо на него, и, клянусь, он вот-вот набросится на меня.

— Объяснись, — говорит он, складывая руки на груди, и делает несколько шагов ко мне, пока не оказывается прямо передо мной.

— Я… у меня нет никаких объяснений, сэр.

Он усмехается, качая головой. Что, блин, я должен был сказать? Я же не мог прямо заявить, что забыл про умирающего, потому что слишком увлёкся играми с разумом Лили.

— Так вот в чём дело? Человеческая девчонка, — говорит он, и мои глаза слегка расширяются. — Не очень-то весело, когда кто-то вторгается в твой разум, не так ли?

Я мысленно стону, когда он обходит меня.

— Мы уже говорили об этом раньше, Векслорн. Я говорил тебе держаться от неё подальше, но ты продолжаешь ослушиваться. Ты хочешь, чтобы тебя изгнали в Чистилище?

— Нет, сэр, — отвечаю, стараясь держать голову пустой, чтобы этот ублюдок снова не полез мне в мысли. Ебать. Лили так же себя чувствует, когда я это делаю? Теперь мне почти стыдно. Почти.

— Тогда держись от неё подальше. Мы не общаемся со смертными. Ты и так не придерживаешься канонов и, очевидно, не можешь себя контролировать, когда дело касается её. Держись. От неё. Подальше. Ты понял? — на этот раз он говорит немного резче, останавливаясь передо мной и удерживая мой взгляд.

— Понял.

Он отворачивается, поднимается по ступеням и исчезает за дверями позади алтаря.

Ага, конечно, я понял. Если он думает, что я буду держаться от неё подальше, то ему скорее повезёт отрастить себе долбаную душу. Я провёл последние десять лет, присматривая за ней и защищая. И ни за что не перестану.

Если из-за этого меня швырнут в Чистилище, что ж, пусть так. Но только после того, как я развращу её тело, разум и душу до такой степени, что её отправят туда вместе со мной.

О да, я позабочусь о её проклятой душе.

— Да, Ханна. Пока мы разговариваем, я собираю последние вещи.

Она безостановочно звонила мне всё утро. Я не жалуюсь, я скучаю по этой маленькой засранке. Я насладилась своим визитом и встречей с мамой, но двух недель более чем достаточно. Пришло время вернуться к собственной жизни.

— Чем дольше ты висишь на телефоне, тем больше времени у меня уйдёт на то, чтобы выбраться отсюда, — говорю со смешком, зажимая телефон между ухом и плечом и пытаясь запихнуть в сумку остатки своей одежды.

— Да-да, хорошо. Скоро увидимся, и, пожалуйста, аккуратнее за рулём.

Наконец попрощавшись, я бросаю телефон на кровать и иду на кухню, чтобы выпить стакан воды и потом отправиться в путь.

— Не могу поверить, что тебе уже пора возвращаться, — говорит мама у меня за спиной, обнимая меня за плечи своими хрупкими руками. За последние две недели она многого добилась. Наконец избавилась от папиных вещей, завела друзей и снова начала выходить в свет. Наконец-то я могу уехать отсюда и не беспокоиться о ней. Я не могла делать это годами.

— Ну, ты же знаешь, как говорится: время летит незаметно, когда тебе весело.

Она хихикает, выходит из кухни и возвращается почти со всеми моими пакетами в руках. Качая головой, я подхожу к ней и крепко обнимаю её.

— Люблю тебя, мам.

— Я тоже люблю тебя, родная. Береги себя.

Улыбнувшись, я беру свои сумки и направляюсь к машине, но, когда ставлю их в багажник, у меня внутри всё переворачивается от странного чувства.

Голова сама резко поворачивается к детской площадке, и у меня распахиваются глаза: он стоит там, огромный, будто больше самой жизни, и смотрит прямо на меня. Я с трудом сглатываю, пытаясь отвести взгляд, но не могу. Я не отрываю от него глаз.

Интересно, стоит ли мне помахать ему? Это было бы странно? После той странной ночи, когда он практически вломился в мой дом, я его вообще не видела. Это было почти неделю назад. Возможно, он понял, что я не хочу иметь с ним ничего общего. Но почему он снова здесь? И почему просто смотрит на меня?

Как только поднимаю руку и машу ему, он поворачивается и исчезает за деревом из моего поля зрения. Я хмурюсь, глядя на него ещё несколько секунд, но Векс больше не показывается.

— Что ж, прощай… полагаю, — бормочу себе под нос, открывая дверцу машины.

Как только усаживаюсь, выбегает мама с чем-то похожим на книги в руках.

— Лили, подожди. Вот, я нашла это, разбирая папины вещи, и подумала, что, возможно, ты захочешь сохранить их, — говорит она, протягивая мне мои детские дневники. Я не видела их много лет. Улыбка расползается по моему лицу, когда я беру их у неё и провожу пальцами по обложке.

— Спасибо, мам, я чуть не забыла о них.

Она улыбается мне и в последний раз чмокает в щёку, затем я вывожу машину с подъездной дорожки и отправляюсь в свой многочасовой путь домой.

Обратная дорога проходит спокойно. На дорогах нет сумасшедших пробок, просто плавная езда, так что, если мне повезёт, и остальная часть пути пройдёт в такой же тишине, я, возможно, буду на месте до наступления темноты. По крайней мере, надеюсь на это.

С наступлением осени начинает темнеть раньше. Октябрьский воздух постепенно становится холоднее, а некогда ярко-зелёные листья деревьев приобретают коричневые и оранжевые оттенки, покрывая бо̀льшую часть земли вдоль дорог.

Осенью все с нетерпением ждут только одного — Хэллоуина. Ханна уже несколько недель щебечет о нём и костюмах. Я до сих пор не уверена, что мы собираемся делать, потому что она меняет своё мнение каждые две секунды.

Возможно, мы обсудим это и, наконец, примем какое-нибудь решение, когда я вернусь.

Через пару дней в местном университете, расположенном неподалёку от нас, состоится карнавал в честь Хэллоуина, и я с нетерпением жду возможности пойти на него. Я люблю Хэллоуин и всё жуткое и пугающее. Большинство вещей, которые пугают людей, обычно просто возбуждают меня больше, чем что-либо другое.

Когда я еду по тихой дороге, что-то привлекает моё внимание. Кто-то стоит у обочины. Одетый во всё черное. Я напрягаю зрение, пытаясь разглядеть получше.