Безмолвно твоя (ЛП) - Косуэй Л.Х.

— Ты в порядке? Спишь нормально? Ты выглядишь уставшим.

— Спасибо. Очень любезно, — буркнул я, собирая документы. — Что тебе нужно?

— Окей, если ты сегодня такой, то ладно, — она достала сложенный листок. — Хотела отдать тебе контакты психолога по работе с утратой. Шей и его отец ходили к ней после смерти его мамы. Её очень хвалят.

Я посмотрел на имя и номер, внутренне сжавшись — делиться тем адом, в котором живу, я был не готов.

— Спасибо.

— Позвонишь?

— Может быть.

— Думаю, тебе стоит. Ты не в себе.

— Мэгги, я сказал может быть. Если будешь давить, я порву визитку и выкину, — она моргнула, обиженная. Я вздохнул: — Прости. Я подумаю. Но сейчас мне нужно на встречу.

Она ушла. А я почувствовал себя куском дерьма. Мэгги не заслужила такого.

Я попросил Терезу подготовить дорогой чай, чтобы сгладить мою грубость.

Я ненавидел это состояние. Словно выбит из колеи.

Неделя прошла почти одинаково: работа, дом, проверка Ады. Она всегда открывала дверь в мягкой домашней одежде. Иногда с распущенными густыми тёмными волосами, иногда с хвостом или косой. И у меня появлялось странное желание распустить её волосы самому.

Разговаривали мало: короткие «привет» и «всё хорошо». Почему меня так тянуло спросить, как прошёл её день? И почему мне хотелось, чтобы она спросила о моём?

Она так и не появилась, а когда наступила суббота, я постарался держаться подальше, зная, что она придёт убираться в квартире. Меня очень напрягала эта ситуация, хотя именно я её и предложил. Мне не хотелось, чтобы она убиралась у меня дома, но я подозревал, что она не согласится жить по соседству, если будет чувствовать себя объектом благотворительности. Ей нужно было знать, что она отрабатывает своё проживание.

Поэтому я снова повёл Лиссу на ужин; только в этот раз, когда я попытался завершить вечер целомудренно, она выглядела расстроенной.

— Если ты ничего не чувствуешь, можешь честно сказать, Джонатан. Я не обижусь.

— Прости?

Она издала раздражённый смешок.

— У нас уже четвёртое свидание, а ты даже не поцеловал меня в щёку. Ну же, я вижу, что я тебе не нравлюсь.

И вновь я почувствовал себя куском дерьма. Я использовал её как отвлечение от своего горя, и это было несправедливо по отношению к ней.

— Прости. Клянусь, дело не в тебе. Просто у меня сейчас сложный период, и, вероятно, это не лучшее время, чтобы мне с кем-то встречаться.

— Всё нормально. Я понимаю, — сказала она удивительно спокойно, обняв меня. — Надеюсь, что бы там ни происходило, всё скоро уладится.

Я вернулся в квартиру вскоре после одиннадцати. Она была пустой и до блеска убранной. А что это за запах?

Следуя за призраком памяти, я прошёл на кухню, где на плите стояла красная кастрюля. Сверху лежала записка, написанная неровным, торопливым почерком. В почерке Ады было что-то дикое, что-то, что притягивало.

Джонатан,

Я приготовила слишком много спагетти (всё ещё не привыкла готовить только на одного). В общем, подумала тебе может понравиться.

Ада.

Я поднял крышку, и аромат чеснока, томатов, базилика и оливкового масла ударил мне в нос. Это были не просто спагетти. Это был мамин рецепт. Я узнал его по тонкому уксусному оттенку соуса. Это не типичный ингредиент итальянской кухни, но мама любила добавлять его, говорила, что так блюдо становится бодрее.

Почти автоматически я выдвинул ящик, взял вилку, накрутил спагетти и сунул в рот.

На вкус точь-в-точь мамины спагетти, которые она готовила бесчисленное количество раз, когда я был ребёнком. Волна эмоций накрыла меня. Я уронил вилку, закрыл кастрюлю и… заплакал. Впервые с тех пор, как узнал о её смерти.

Я не мог… не мог это есть. Не мог даже нюхать это. Нужно было избавиться от блюда.

Захлёбываясь болью, я взял кастрюлю и шагнул из квартиры через коридор. Грубым стуком ударил в дверь Ады. Она открыла, явно спросонья.

— Джонатан?

Я сунул кастрюлю ей в руки.

— Никогда больше не оставляй еду у меня в квартире, — процедил я и развернулся, вернувшись домой, оставив её стоять в дверях, растерянную и ошеломлённую.

10. Ада

Я стояла с кастрюлей спагетти в руках, пока Джонатан не захлопнул дверь мне прямо перед лицом, так громко, что в ушах звенело. Но дело было не в резкости. Меня поразило другое: по его щекам текли две одинокие слезы.

Он плакал.

А я совершенно не понимала почему? Чем я так его задела?

И тут меня осенило.

Это был рецепт Леоноры.

Чёрт.

Я готовлю его столько лет… он стал одним из моих привычных блюд. И я напрочь забыла, что именно его мама научила меня готовить эту пасту.

Как же глупо с моей стороны.

Я вообще не подумала. А ведь должна была.

Джонатан всегда кажется таким собранным, словно всё внутри у него под контролем. Никогда не скажешь, что он горюет. Но теперь стало ясно: он просто мастерски прячет то, что творится у него внутри.

Эта голая боль, проступившая на его лице… мне самой стало трудно дышать.

С того дня, как мне сообщили о гибели папы и Леоноры, я выплакала столько, что казалось слёзы уже закончились. Но Джонатан тогда не плакал. Ни в офисе. Ни на похоронах. Ни в один из тех дней, когда мы общались после.

Увидеть его слёзы... это сбило меня с ног.

У меня сердце сжалось до боли. Мне захотелось подойти, обнять его, сказать, что он не один в своей потере.

Но нет. Это была бы ошибка. Джонатан из тех, кто бежит прочь при малейшей попытке утешить.

Я вернулась в квартиру, оставила кастрюлю на кухне и снова легла в постель. Заснуть было почти невозможно: перед закрытыми глазами снова и снова всплывало его лицо, растерянное, сломанное.

Я накосячила. И понятия не имела, как это исправить. А может, он и не хотел, чтобы я исправляла.

Может, лучше сделать вид, будто ничего не случилось.

На следующий день я до обеда ходила кругами — подойти к нему, спросить, в порядке ли он? В итоге, как трусиха, так и не решилась.

К вечеру я уже сама ждала: придёт ли он постучать как обещал? Обычно он приходил около восьми. Но восемь прошло. Потом девять. К десяти я уже укрывалась одеялом, а он так и не появился.

И тут меня охватила паника. А вдруг он обиделся?

Решил, что я нарочно приготовила блюдо его матери? Что я пыталась ткнуть его носом в то, чего он сам избегал? Это же чудовищно.

Хотя… скорее всего, он просто застрял в собственной тоске и не нашёл сил зайти ко мне.

С этими мыслями во мне проснулась совершенно иррациональная потребность позаботиться о нём. Я уже выбралась из постели и собиралась пойти постучать к нему, как вдруг застыла. А если он хочет побыть один? И моё навязчивое участие только сильнее разозлит его?

Да и стучать в дверь в середине ночи не лучший план.

Я снова забралась в постель. И так и пролежала до рассвета, в клубке тревожных мыслей о нём.

Ближе к обеду в "Пайнбрук Лодж” я обсуждала изменения в плане ухода с Берни — одной из наших подопечных, когда взгляд зацепился за знакомую машину у входа. Сердце застучало быстрее, радость и тревога сцепились в драке. Джонатан приехал? Значит, он больше не злится? Или приехал сказать, что я должна освободить квартиру? В душе я просто надеялась, что ему уже не так больно, как в субботу.

Постояльцы быстро заметили машину, в комнате зашушукались и оживились.

После прошлой волны сплетен я мечтала, чтобы он никогда больше не появлялся здесь лично. Но так и не успела попросить, чтобы он в следующий раз просто позвонил. И вот он снова здесь. Я уже ощущала, как по комнате растёт восторженное волнение — жители тянули шеи, разглядывая его блестящий чёрный Porsche.

Джонатан вышел из машины, застёгивая свой идеально сидящий пиджак и снимая солнечные очки, которые наверняка стоили дороже всех моих сумок вместе взятых. Почему он всегда выглядит как с обложки журнала?