А пятно… Я потянулась к кувшину с водой, намочила уголок полотенца и осторожно провела по темному пятну. Красно-коричневая краска немного размазалась. Краска. Театральная или еще какая-то. Постановка. Все это было театром. Жутким, отвратительным, но театром. Она пыталась меня напугать дешевыми трюками. И почти преуспела.
Я глубоко вздохнула. Теперь план был ясен. Дождаться утра. Пойти к Фриде и Амелю. Поговорить с Рихардом.
Я спрятала перчатку и записку в потайной карман своей сумочки, потушила свет и снова легла в кровать. На этот раз я не закрывала глаза, прислушиваясь к каждому шороху. Но за окном было тихо. Послание доставлено. Сеанс психологической пытки завершен.
Утро пришло. Я встала, оделась в свое самое простое и удобное платье, тщательно заплела волосы и наложила минимум пудры — сегодня не до красоты. Сумочка с уликой была со мной.
Выходя из комнаты, я почти столкнулась с Юмой. Она выходила одновременно, с большим портфелем для шитья в руках.
— О, доброе утро, Элиза! — она сияла, как будто и не было этой тревожной ночи. — Выспались? Не выглядите, честно говоря… Все в порядке?
— Да, просто… беспокойная ночь, — уклончиво ответила я.
— Понимаю, на новом месте всегда непривычно, — кивнула она.
— Я как раз бегу к клиентке, снимать мерки. А вы куда?
— К знакомым, — сказала я, не вдаваясь в подробности.
— Ну тогда удачи! Не забывай про чай! — И она весело засеменила вниз по лестнице.
Ее жизнерадостность была как глоток свежего воздуха. На мгновение я позавидовала ее простой, понятной жизни: клиентки, ткани, чай с жасмином. Но тут же отогнала эту мысль. У меня была своя жизнь.
Я вышла на улицу и быстрым шагом направилась в сторону штаба. По дороге зашла в маленькую кондитерскую и купила коробку шоколадных конфет — гостинец для Фриды и Амеля, как хорошо, что Фрида все-же написала мне свой адрес.
Фрида открыла дверь своего уютного, пропахшего пирогами и табаком дома, и ее лицо сразу же стало серьезным, увидев мое выражение.
— Заходи, милочка, заходи. Чуяло мое сердце, что ты сегодня пожалуешь. Амель! Гостя принимаем!
Амель появился в дверях гостиной, с газетой в руках. Он молча кивнул мне, его внимательные глаза сразу же оценили коробку в моих руках и отсутствие улыбки на моем лице.
— Спасибо за пирог вчера, — начала я, вручая коробку Фриде.
— И… мне нужен совет.
— Садись, рассказывай, — Фрида усадила меня за кухонный стол и тут же поставила передо мной кружку дымящегося чая.
— С лица читаю — дело пахнет жареным. Не та история в суде?
Я выложила на стол бархатную перчатку и развернула записку. Фрида ахнула, схватила записку, пробежала глазами и передала Амелю. Тот прочитал медленно, его лицо оставалось невозмутимым, но брови слегка сдвинулись.
— Эта… змея подколодная, — выдохнула Фрида. — До таких методов докатилась! Под окнами лазить, записки кидать! Да я бы ей…
— Фрида, — тихо остановил ее Амель. Он положил записку на стол и указал пальцем на последние строки. — Это про дело Гензера.
Фрида замолчала, и на ее лице появилось что-то вроде страха.
— Ох, милочка… Это старая история. Мутная. И Рихард… Рихард тогда был еще капитаном. Это к нему поступали первые донесения о пропаже. А чего ты сразу к нему не пошла-то?
— Хотела, сперва, с вами поговорить, увижу его на работе сегодня. Какой пропаже? — спросила я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
Амель вздохнул, отпил из своей кружки.
— Лет семь назад. В Старом Порту пропала девушка. Дочь одного ремесленника, карлика по крови, отсюда и прозвище — «карлик-мастеровой». Хорошая семья, тихая. Девушка вышла вечером до лавки и не вернулась. Нашли через три дня в канаве. И на запястье у нее был странный знак. Выжженный. Как клеймо.
Я невольно схватилась за свое запястье, под тканью платья.
— Какой знак?
— Не такой, как у вас, — быстро сказала Фрида, видя мой жест.
— Говорили, это был символ одной… закрытой светской группы. Молодых драконьих аристократов, которые баловались темными ритуалами. Слухи, конечно. Но дело быстро замяли. Семья внезапно получила крупную сумму, уехала из города. А Рихард, который вел первоначальное расследование, был внезапно переведен на другой участок. Официально — по службе. Неофициально… — Фрида понизила голос,
— Ходили слухи, что среди подозреваемых были отпрыски очень влиятельных семей. В том числе… кто-то из окружения Сильвии ди Сантис. Ее брат, кажется, или кузен. Доказательств не было. Все списали на банду полукровок-мародеров.
Я сидела, ошеломленная. Старая, нераскрытая смерть. Светские тайны. И Рихард, который «Не всегда был героем».
— Почему Сильвия напомнила об этом сейчас? — прошептала я.
— Чтобы напугать, — сказал Амель своим тихим, уверенным голосом.
— Чтобы намекнуть, что твоя связь с Рихардом может привести к такой же «грязной» истории. Что вы оба знаете слишком много. А еще… — он посмотрел на меня прямо, — чтобы проверить. Узнать, знаешь ли ты что-то. Или заставить тебя пойти к Рихарду и потребовать ответов, посеяв раздор.
— Она знает, что мы пойдем в архив, — вдруг сообразила я.
— Она вчера нарочно сказала это при нас, про шахматы. Она хочет, чтобы мы копали в этом направлении. Зачем?
Амель и Фрида переглянулись.
— Потому что в архиве, возможно, лежит что-то, что ей нужно, — медленно произнес Амель.
— Или что-то, что она хочет уничтожить. И она использует вас, как таран. Если вы найдете что-то компрометирующее ее или ее семью в деле Гензера, она будет первой, кто об этом узнает. Или успеет подменить документы. А вас потом обвинят в краже или фальсификации.
Голова шла кругом. Каждая их мысль оказывалась глубже и страшнее предыдущей.
— Что же делать? — спросила я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Играть ее игру, — неожиданно сказала Фрида, и в ее глазах засверкал знакомый азарт.
Глава 22
«Хорошо, как прикажете, Рихард…»
Утро на работе было непривычно тихим. Гул пишущих машинок, привычный с первого дня моей работы, сменился гнетущей тишиной. Я уже и забыла, как без Фриды тут тихо. Приемная, полная жизни и суеты, теперь казалась просторной, холодной и абсолютно безликой. Ее стол стоял пустым, стертая поверхность начищена до блеска — памятник сорока годам службы, оставленный без хозяина. Теперь здесь была только я.
Я вошла в кабинет, держа в голове четкий план: спокойно, по-деловому изложить факты о ночном визите. Мы должны были действовать как союзники. Он не должен разбиратся один.
Рихард стоял у карты, что висела на стене, и что-то отмечал цветными булавками. Он обернулся на мой шаг, и его лицо было той самой каменной маской, за которой ничего нельзя было прочесть.
— Вы опоздали на десять минут, — произнес он ровным, бесстрастным тоном, каким читают строевой устав.
— Учитывая вчерашние события, замечание устное. Приступайте к работе. На вашем столе — текущие задачи.
Он повернулся к карте спиной, давая понять, что разговор окончен. Все мои приготовленные слова застряли комом в горле. Я молча вышла, ощущая ледяной ожог где-то под ребрами. Какая я трусиха.
Мой стол действительно был завален. Папки с отчетами по интендантской службе, кипа неразобранной корреспонденции, несколько криво написанных от руки рапортов, которые нужно было перепечатать. Работа на три дня. Я села и открыла первую папку, пытаясь сосредоточиться на колонках цифр. Они плыли перед глазами.
Весь день прошел в монотонном, напряженном молчании. Он выходил из кабинета, молча клал новые бумаги на край моего стола или забирал готовые, не глядя на меня, не произнося ни слова сверх необходимого: «К пяти», «Перепишите», «Архив, 74-й год». Я работала, чувствуя, как тишина и это ледяное отчуждение сжимают горло тугой петлей. Это было хуже любых упреков. Вне работы он был совсем другим.
К четырем часам, движимая скорее упрямством, чем надеждой, я заварила чай. Черный, крепкий, две ложки сахара. Ритуал, унаследованный от Фриды. Последняя ниточка, связывающая с прошлым, которое было всего несколько дней назад. Я постучала и вошла.
