Он сидел за столом, уткнувшись в документы. Поставила кружку рядом. Он кивнул, не отрываясь.
— Мне нужно поговорить, — сказала я, и голос прозвучал хрипло от целого дня молчания.
Он медленно поднял взгляд. В его лазах не было ни ожидания, ни тепла. Было терпение, граничащее с раздражением.
— У меня мало времени. Говорите.
Я вынула из кармана платья бархатную перчатку и записку, положила их поверх рапорта, который он читал. Он посмотрел на них, и на долю секунда что-то мелькнуло в глубине его взгляда — острый, холодный блеск, тут же погашенный. Он взял записку.
— Этой ночью кто-то был под моим окном. Оставил это, — начала я, заставляя себя говорить четко, без дрожи.
— Монограмма «S.» Пятно краски. Угроза, но с непонятной отсылкой. Я… навела справки. Это пахнет делом Гензера. Убийством в Старом Порту семь лет назад. Там было клеймо на запястье.
— К Фриде заходила, да? Амель хорошо знает это дело.
Я выложила все, что узнала от Фриды и Амеля. Ждала реакции.
Он положил записку, его пальцы, слегка постучали по бумаге.
— «Молот Судьбы», — произнес он так же сухо.
— Секта маргиналов. Их разогнали и казнили лет 10 назад. Кто-то играет в страшные истории, используя старые слухи.
Он отодвинул перчатку, будто простую тряпку, а не ценную улику.
— А что до дела Гензера… Да, меня отстранили. Влиятельные семьи. Я согласился на перевод, сказав своим, что дело тупик. Чтобы не сеять недоверие. Не героический поступок, но к сегодняшнему дню отношения не имеет.
Его тон был убийственно спокоен. Будто мы обсуждали погоду или отчет о фураже. Ни тени волнения, ни попытки обсудить угрозу. Только холодное отрицание.
— Но почему Сильвия? — не сдавалась я, чувствуя, как внутри все холодеет.
— Зачем ей эти намеки? Вдруг это не просто игра? Вдруг кто-то…
— Сильвия, — перебил он, и в голосе впервые прозвучало нечто вроде усталого презрения, — патологическая лгунья. Ей нужна драма. Она купается в ощущении собственной значимости. Энзо платит ей за спектакль. Их цель, заставить вас паниковать. И судя по всему, — его взгляд скользнул по моему лицу, — они преуспевают.
От этих слов меня обожгло. «Заставить вас паниковать». Он не сказал «нас». Он отделил себя. Поставил меня в позицию слабой, поддающейся на провокации истерички.
— Я не паникую! — голос сорвался, предательски дрогнув.
— Я анализирую угрозу! Которая пришла ко мне в дом, который вы сами выбрали!
Он встал. Тень накрыла стол, а вместе с ним и меня.
— Именно поэтому, — произнес он с ледяной, неоспоримой четкостью, — вы сегодня же переезжаете ко мне. Это не обсуждению. Это приказ.
Мир накренился. Я смотрела на него, не веря своим ушам.
— Нет… Мы же… вы сами говорили о репутации…
— Репутация, тактическая помеха. Безопасность же, стратегический приоритет, — отрезал он. Его тон не допускал возражений.
— Я допустил просчет, доверившись внешней охране. Второй ошибки не будет. В семь часов я буду у вашего дома. Будьте готовы.
Он сел и снова взял в руки документ, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Во всем его облике не было ни капли личного. Ни заботы, ни страха за меня.
Я стояла, чувствуя, как что-то внутри с треском ломается.
— Хорошо, как прикажете.
Я вышла, прикрыв дверь беззвучно. Вернулась к своему столу в мертвой тишине приемной. Сел, уставившись в груду бумаг. Он был прав насчет переезда. Разум это понимал. Но душу рвало не «что», а «как».
* * *
Снег под ногами скрипел жалобно, точно вторя моим мыслям. Фонари бросали на белую пелену длинные, дрожащие тени, и мы шли сквозь них — он с моей сумкой в руке, я, закутавшись в плащ, сжав кулаки в карманах. Тишина между нами была густой, как этот вечерний воздух. Только скрип снега под сапогами да далекий, мерный стук копыт откуда-то со стороны главной улицы нарушали молчание.
Вот он, еще один переезд. Из особняка — в комнатушку. Из комнатушки — в «безопасное» жилье. А теперь прямиком в его логово этого сахаря. Все дальше от себя. Все глубже в его мир, под его контроль. Стыд грел щеки. Да, я боялась ночного скрежета за окном. Но еще больше я боялась этой потери себя, этого ощущения, что мою жизнь, как шахматную фигуру, просто переставляют с клетки на клетку по чужой воле.
Он вдруг заговорил, не глядя на меня, его голос прозвучал приглушенно в вечерней тишине:
— Надеюсь, ты понимаешь… Я делаю это, потому что переживаю. Ради твоего блага.
В словах не было прежней стальной командирской брони. Сквозь них пробивалась усталость.
Я кивнула, глядя себе под ноги, на вытоптанную в снегу тропинку.
— Понимаю, — тихо сказала я. И это была правда. Разумом я видела холодную логику его поступка. Но душа, обиженная и перепуганная, молчала, сжавшись в комок. А ведь я почти завела себе подругу там.
Стук копут послышался ближе, резче, вырвавшись из общего фонового гула улицы. Я машинально подняла голову. Из переулка напротив, словно черный призрак, вынеслась запряженная парой лошадей пролетка.
Время замедлилось, стало тягучим, как патока. Я застыла, увидев несущиеся на меня раздутые ноздри лошадей, огромные, поднятые в беге колеса. Был только леденящий душу ужас, пригвоздивший к месту.
Рихард резко, с силой, отбросил мою сумку в сугроб. Его рука обхватила меня вокруг талии, рванула на себя и в сторону, прочь с тропы, в глубокий снег у стены дома. Я вскрикнула, мир кувыркнулся, и мы оба рухнули в мягкую, холодную белизну.
Над нами с оглушительным грохотом и скрежетом пролетела пролетка, задевая колесами бордюр, и умчалась дальше, в ночь. В ушах звенело. Я лежала на спине, зарывшись в снег, тяжело дыша, и сквозь туман в сознании чувствовала, что на мне лежит он, прикрывая своим телом, одной рукой все еще крепко прижимая к себе.
— Элиза? — его голос прозвучал прямо над ухом, хриплый, напряженный.
— Ты цела?
Я попыталась что-то сказать, но лишь слабо закашлялась, выплевывая снег. Он осторожно приподнялся, освобождая меня, и сел рядом, не отпуская своей руки. Я медленно села, дрожа всем телом, как в лихорадке. Волосы растрепались. Я потянулась к лицу, инстинктивно ища очки, и мои пальцы наткнулись на пустую переносицу. Потом нашли их — в снегу рядом. Стекла были разбиты вдребезги, оправа погнута. Простое, привычное стекло, через которое я смотрела на мир последние годы, лежало мертвым, искалеченным хрустальным пауком.
И тут дрожь, которую я сдерживала весь день, прорвалась наружу. Она накатила волной, сжимая горло, вышибая воздух из легких короткими, прерывистыми всхлипами. Я сжала в кулаке сломанные очки и просто затряслась, бессильная остановить эту истерическую реакцию тела на лицо смерти, которая только что мелькнула в полуметре от меня. Мыр был размыт. Как и моя жизнь.
— Тише, — его голос стал мягче, но в нем все еще звучала стальная твердость.
— Все кончено. Ты в безопасности.
Он не пытался меня поднять. Просто сидел рядом в снегу, его большая, теплая рука легла мне на спину, сквозь толстую ткань плаща, и начала медленно, ритмично гладить, как гладят испуганного зверька. Его дыхание постепенно выравнивалось.
— Оч-чки… — выдавила я сквозь зубной стук.
— Купим новые, — быстро сказал он.
— Завтра же. Сейчас нужно подняться. Ты промокнешь.
Он встал, отряхнулся и протянул мне руку. Я посмотрела на эту руку, сильную, надежную, только что спасшую мне жизнь. На сломанные очки в своей ладони. На его лицо, в полутьме освещенное отблеском фонаря, напряженное, сосредоточенное, без тени прежнего холодного отчуждения.
Я положила свою руку в его. Он помог мне подняться, крепко держа, пока я не обрела опору на дрожащих ногах. Потом подошел к сугробу, откопал мою сумку, отряхнул ее и взял снова.
— Пошли.
Глава 23
«Не скучно?»
Я проснулась от странного чувства незавершенности. Мир вокруг был мягким, размытым, лишенным привычных резких контуров. Потолок над головой представлял собой белую пелену, окно — светящееся пятно, а знакомые очертания мебели в комнате Рихарда таяли в полумраке, как акварельные пятна. Я моргнула, пытаясь протереть глаза, и только тогда до меня дошло. Очки. Мои очки разбились вчера, когда тот чертов извозчик…
