Память вернулась вместе с ледяным уколом страха в солнечное сплетение. Грохот колес, снег во рту, его руки, резко увлекающие меня в сторону, сокрушительный хруст стекла под нами. Я приподнялась на локте, и мир поплыл еще сильнее. Без очков я была почти слепа на расстоянии больше вытянутой руки. Все превращалось в цветовые пятна и тени.
Дверь в спальню скрипнула. В проеме возникла высокая, темная тень, которая через секунду обрела смутные, но узнаваемые черты Рихарда.
— Проснулась? — его голос был низким, утренним, без привычной служебной резкости.
— М-м… — я промычала, беспомощно щурясь. — Я… ничего не вижу.
— Это понятно, — он вошел в комнату, и его фигура стала чуть четче. Он был в простых темных брюках и белой, расстегнутой на пару пуговиц рубашке. Ну где очки, когда они так нужны⁉
— Новые очки я уже заказал в самой лучшей мастерской. Но сделают их только завтра.
— Завтра? — голос мой прозвучал жалобно. Целый день в этом тумане?
— Завтра, — подтвердил он. Подошел ближе и сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. — Как ты вообще без них? Далеко видишь?
Я покачала головой, чувствуя себя нелепо уязвимой.
— Очень плохо. Дальше своей руки — все как в густом молоке. Читать не могу. Лица различаю с трудом.
Он посмотрел на меня, прищурившись, и вдруг уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке.
— Знаешь, на кого ты сейчас похожа? На слепого котенка. Который пытается выглядеть сердитым, но из-за того, что ничего не видит, только щурится и тыкается носом не в ту сторону.
Меня слегка покоробило от сравнения, но обидеться я не успела.
— Ладно, котенок. Подъем. Завтрак уже готов. И не пытайся геройствовать — по стенам не шаркай, я поведу.
День, который начался с ощущения беспомощности, медленно превратился в нечто… странное. Интимное. И до смешного неловкое.
За завтраком я, пытаясь налить себе чай, промахнулась мимо чашки и залила скатерть. Рихард, не говоря ни слова, вытер лужу, передвинул мою руку прямо на ручку чайника и накрыл своей ладонью, направляя носик точно в чашку. Его пальцы были твердыми и теплыми. Я замерла, ощущая каждый его сустав.
— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как горит лицо.
— Не за что, — ответил он просто, но не убрал руку сразу, давая мне закончить.
Потом я попыталась помочь ему убрать со стола и, приняв размытое темное пятно за табурет, решительно наступила на кошачью миску. Пустая, к счастью. Грохот был оглушительным. Рихард, стоявший у раковины, обернулся.
— Цель поражена? — спросил он с невозмутимым видом.
— Кажется, да, — сдавленно ответила я, ощупывая ногой пластиковые осколки. — У тебя есть кот?
— Нет, но когда-то был.
Он вздохнул, подошел, отодвинул меня в сторону и сам убрал последствия моей «атаки». Его спина, в тонкой ткани рубашки, была прямо перед моим размытым взглядом. Широкая, надежная.
Самым неловким моментом стало, когда я, выйдя из ванной и плохо ориентируясь в пространстве, вместо того чтобы повернуть в гостиную, уперлась лицом ему прямо в грудь. Он стоял в коридоре, и я, не видя его, прошла прямо в него.
Он не отпрянул, лишь слегка ахнул от неожиданности и обхватил меня за плечи, чтобы я не потеряла равновесие.
— Ты куда? — его голос прозвучал прямо над моей головой.
Я отшатнулась, но его руки не отпустили. Мое лицо было в сантиметрах от его груди. Я чувствовала тепло его тела… Сердце бешено заколотилось — уже не от страха, а от чего-то другого.
— Я… я думала, тут проход, — выдавила я.
— Проход — на два метра левее, — он сказал, и в его голосе послышалась улыбка. — Пойдем, я проведу.
Он не взял меня за руку. Он просто положил свою ладонь мне на поясницу, легким, направляющим прикосновением, и повел за собой. Это простое прикосновение прожигало ткань халата. Весь день он был моими глазами. Он читал мне вслух заголовки из утренней газеты (ничего интересного, к счастью), находил мою брошь, которая упала под кресло, подсказывал, где лежит сахарница. И делал это без раздражения, с какой-то спокойной, почти умиротворенной терпеливостью, которая была в нем так же неожиданна, как и эта внезапная домашность.
К вечеру я уже немного освоилась, научилась различать крупные предметы и осторожно передвигаться, держась за стены или мебель. Он развел огонь в камине, и мы сидели в гостиной — он в своем кресле с книгой, я на диване, укутавшись в плед, и просто слушала тишину, нарушаемую только потрескиванием поленьев и редким шелестом страниц.
— Не скучно? — спросил он вдруг, не отрываясь от книги.
— Нет, — ответила я искренне. Это была странная, выпавшая из реальности передышка. Никаких бумаг, никаких угроз, никаких судов. Только тепло камина, его присутствие в комнате и этот размытый, уютный мир.
— Хорошо.
Наступила еще одна долгая пауза. Пламя отбрасывало на его лицо танцующие тени, делая резкие черты мягче.
— Знаешь, — сказал он тихо, глядя в огонь, — иногда я забываю, что бывают такие дни. Просто тишина.
— Ты всегда настолько… занят, — осторожно заметила я.
— Да. И это часто — способ не слышать тишину, — он отложил книгу и повернулся ко мне. Его лицо в полумраке было серьезным.
Я не знала, что ответить. В его словах была та самая боль, о которой говорила Фрида. Боль от предательства, от одиночества, от необходимости всегда быть сильным.
Внезапно он встал и подошел к окну, отдернул штору.
— Кажется, снова снег пошел, — произнес он задумчиво. Потом обернулся.
— Хочешь чаю?
— Чай был бы прекрасен, — улыбнулась я.
Он кивнул и направился на кухню. Я осталась сидеть, глядя на его размытую спину, чувствуя, как что-то внутри тает и размягчается, как лед на стекле под теплом камина. Этот день, несмотря на все неловкости и мою беспомощность, был каким-то… целительным.
Он вернулся с двумя чашками, поставил одну на столик рядом со мной.
— Осторожно, горячо. Ровно перед тобой.
— Спасибо, — я потянулась, нащупывая блюдце. Мои пальцы встретились с его — он все еще придерживал чашку, чтобы я не опрокинула. Мы замолчали, и в тишине снова зазвучало потрескивание огня.
Именно в этот момент тишину разорвал резкий, настойчивый звонок в дверь.
Рихард вздрогнул, его пальцы разжались. Я услышала, как он тихо выругался себе под нос.
— В семь вечера, — пробормотал он, уже вставая. — Кто бы это мог быть?
Он вышел в прихожую. Я сидела, прислушиваясь, сердце невольно заколотилось чаще. Шаги, скрип открываемой двери, и затем — голос. Женский. Молодой, легкий, знакомый.
— Добрый вечер, генерал! Простите за беспокойство так поздно! Это Юма, соседка Элизы с Бергенштрассе! Мне сказали, что она переехала к вам. Я тут… хотела сшить ей платье, нужно снять мерки! И захватила пирог, думала, может, скучает…
Голос Юмы звучал беззаботно и дружелюбно. Но что-то холодное пробежало у меня по спине. Как она узнала, где мы? Кто ей сказал? И зачем ей понадобилось сшить мне платье?
Я услышала, как Рихард, после короткой паузы, произнес вежливо, но сдержанно:
— Входите, пожалуйста. Элиза в гостиной.
Шаги. И в размытом дверном проеме возникло знакомое цветовое пятно — яркая кофта, пушистые светлые волосы. Юма вошла в комнату, держа в руках сверток и плетеную корзинку.
— Элиза, привет! Ой, а ты что это без очков? — ее голос был полон искреннего участия.
Но я, плохо видя ее лицо, почему-то смотрела не на нее, а на размытую фигуру Рихарда, который остановился в дверях позади нее. Его поза была не просто настороженной. Она была готовой к удару. Он смотрел не на гостью, а на корзинку в ее руках. И выражение его лица в прыгающих тенях огня было не вежливым, а жестким, аналитическим — как в тот момент, когда он оценивал угрозу на улице.
Глава 24
«Больше доверять людям»
Пирог оказался яблочным, с хрустящей корочкой и щедрой щепоткой корицы, точно таким, какой я любила в детстве. Аромат заполнил гостиную, смешиваясь с запахом дыма из камина и чая. Юма развернула сверток, ловко нарезала ломти и устроилась рядом со мной на диване, болтая без умолку. Она рассказывала о соседях с Бергенштрассе, о том, как миссис Гросс ворчала, что я уехала, не попрощавшись, о том, как её младший брат учится теперь на стеклодува.
