— Алексей… — произнесла она, помешивая ложечкой чай. — … знаете… когда я ушла из спорта, мне казалось, что жизнь кончена. Серьёзно. Мне было двадцать четыре. По фигурным меркам — уже пенсия. А что дальше? Я ничего не умела, кроме как кататься.
— Но вы же… — я запнулся. — Вы же нашли себя. Стали тренером, воспитали Алису, работаете…
— Воспитала, — она горько усмехнулась. — Да. Воспитала. Но какой ценой?
Она замолчала, глядя в чашку, и я не торопил её, понимая — сейчас прозвучит что-то важное.
— Когда Алиса была маленькой, я думала, что делаю всё правильно. Дисциплина, режим, тренировки. Никаких поблажек, только труд. Я хотела, чтобы она добилась того, чего не смогла добиться я. Чтобы она стала лучше. Выше. Сильнее. И знаете, что? — Елена подняла на меня глаза, и в них плескалась такая горечь, что у меня внутри всё сжалось. — Я, кажется, перестаралась.
— В каком… смысле? — спросил я тихо, хотя уже догадывался.
— В прямом. Моя дочь… она идеальная спортсменка. Но иногда я смотрю на неё и думаю: а счастлива ли она? Сама я не знаю. А она мне не говорит. И я не уверена, что имею право спрашивать. Потому что это я сделала её такой.
Елена замолчала, и я увидел, как её пальцы сильнее сжали чашку.
— Вы… — я подбирал слова осторожно. — … вы правда не спрашивали её об этом?
— Пыталась, — она невесело усмехнулась. — Но у нас не очень-то получается разговаривать по душам. Знаете, есть такие семьи, где всё строится вокруг результата. Где «как дела» означает «как прошла тренировка». Где «я тебя люблю» звучит только после победы. И никогда — после поражения.
Я молчал и смотрел на неё.
Передо мной уже давно была не Елена Захарова — та самая строгая мать, которая одним взглядом могла заморозить всё вокруг. Передо мной сидела просто уставшая женщина, которая много лет тащила на себе неподъёмный груз — и только сейчас начала понимать, что, возможно, тащила его не в ту сторону.
— А с другой стороны… — она снова заговорила, и её голос стал ещё тише. — … когда мне кажется, что Алисе всё это на самом деле не нужно, я думаю: может, я просто пытаюсь реализовать свои мечты через неё? И думаю только о себе? — она слегка замотала головой. — Это… так сложно… Я боюсь, что она меня ненавидит и сама того не понимает. Но потом… — она вздохнула. — … потом, когда я вижу её на льду. Вижу, как она двигается, как отдаётся каждому элементу, мне кажется, что она по-настоящему счастлива. И в такие моменты я не знаю, что и думать. Чувствую, что окончательно запуталась.
Она подняла на меня глаза и продолжила.
— Вы говорили в прошлый раз, — продолжила она, — … что я слишком мало думаю о себе. Но… если честно, я вообще о себе не думаю, Алексей. Уже много лет. Потому что если я начну думать о себе, то придётся признать, что я… — она замялась, подбирая слово, — … что я загнала себя в угол. Что вся моя жизнь — это служение дочери, которая, возможно, этого служения не хотела.
— Простите, но можно я скажу? — осторожно начал я, она посмотрела на меня внимательно и кивнула. — Я считаю, что она вас любит, — сказал я. — Я вижу это. Она просто… не умеет показывать свои чувства.
В глазах Елены промелькнуло что-то, похожее на надежду.
— Вы правда так думаете?
— Правда, — я кивнул. — Пускай она и не говорит это, но всё и так видно. По тому, как она на вас смотрит. Как старается соответствовать вашим ожиданиям. И по тому, чего она достигла — по тому, как она катается, как работает на льду… Я никогда не поверю, что ей это не близко. Она создана для льда, это её призвание. И я уверен — она вам благодарна. Просто вам нужно поговорить об этом. Взять и поговорить. Обсудить всё, что не было сказано. Сказать друг другу то, что вы обе держите в себе. И тогда всё встанет на свои места. Понимаю, что это, может, и простой совет, но иногда сложных действий и не нужно.
Елена отвернулась к окну, и я заметил, как её глаза заблестели. Она не заплакала, конечно нет, но этот блеск сказал мне больше, чем любые слова.
— Спасибо, Алексей, — произнесла она тихо. — Вы даже не представляете, как это важно для меня.
Она взяла паузу и перевела дух. А затем медленно вернула взгляд ко мне и вдруг потянулась через стол. Её пальцы легли на мою руку — мягко, почти невесомо, — и она заговорила:
— Знаете, Алексей… вы не просто хороший человек. Вы понимаете меня. Слышите то, что я говорю, и знаете, что сказать в ответ. Это такая редкость — встретить человека, с которым можно просто поговорить и не бояться, что тебя осудят, не поймут или вообще скажут какую-то глупость.
Она улыбнулась, и в этой улыбке больше не было ни горечи, ни усталости.
Только тепло.
Её пальцы ещё лежали на моей руке несколько секунд, и затем, когда она убрала руку, я улыбнулся и, после, чтобы чуть сменить тему, переключился на более нейтральное русло — спросил про Алису, про тренировки, про подготовку к соревнованиям. Елена отвечала с готовностью, рассказывала о сложностях с федерацией, о том, как изменилась программа после всей истории с коньками. Мы болтали о пустяках, но в этом разговоре уже не было напряжения, которое всегда присутствовало в стенах «Короны».
Вскоре мы закончили и подняли попки со стульев, а когда пришло время расплачиваться, я потянулся к конверту с зарплатой, попутно подумав, что пора бы уже вытащить из него деньги, но Елена жестом остановила меня, будто прочитав мысли.
— Нет-нет, Алексей. Давайте я.
— Аа… но…
— Никаких «но», — она улыбнулась. — Вы не представляете, сколько раз я обедала с чиновниками и спонсорами, которые настаивали на том, чтобы заплатить. И я всегда соглашалась. Так что дайте мне возможность хотя бы раз в жизни побыть в роли той, кто угощает. Тем более, — она чуть наклонила голову, — … за такой приятный разговор.
Я открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Потому что понял: это не про деньги. Это про жест. Про то, что она хочет сделать что-то для меня. Не для массажиста, не для человека, который работает с её дочерью, а для меня. Алексея. Парня, который просто выслушал часть её непростой истории.
— Спасибо, — сказал я.
— Это вам спасибо, — ответила она.
Через минуту мы вышли на улицу.
Солнце всё так же светило, заливая всё вокруг золотом, и на секунду мне показалось, что мир стал чуточку теплее. Мы пересекли дорогу и остановились у входа в «Ледовую Корону». Елена поправила сумку на плече и посмотрела на меня.
— Спасибо за компанию, Алексей. Давно я так приятно не обедала. С вами очень легко. Вы… — она замялась, подбирая слова, и в её глазах мелькнуло что-то глубокое, почти интимное. — Вы будто проникли в меня и сделали что-то такое, отчего я стала… счастливее. Я и забыла, каково это.
Я хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Поэтому просто кивнул.
Она ещё на секунду задержала на мне взгляд, а затем повернулась и через пару секунд скрылась за стеклянными дверями. Я остался стоять на крыльце, глядя ей вслед и чувствуя, как внутри что-то медленно переворачивается.
«Вы будто проникли в меня». Млять. И что это было? Она серьёзно? Или я опять всё неправильно понял? Она же говорила о разговоре? Просто о разговоре? Но, млять… то, как она на меня посмотрела… И её рука на моей… Чёрт. Орлов, не начинай. Пожалуйста, не начинай. У тебя и так проблем выше крыши.
Я встряхнул головой и сделал шаг к дверям.
Фухх… ну и жесть, — думал я. — Приходишь в кафе, чтобы перекусить, а уходишь с осознанием, что «строгая мамаша» — это просто женщина, которую, видимо, много лет никто не слушал и не тра…х… Кхым-кхым. Ладно. Пора возвращаться к работе.
Я вошел внутрь и на секунду замер в холле, оглядываясь.
Стойка администратора пустовала — Света, видимо, ушла по делам. Ни Елены, ни дяди Вити, ни съёмочной группы. Тишина. Только где-то вдалеке слышался приглушённый гул голосов.
Все, наверное, на арене или еще хрен знает где, — решил я. — Ладно, пойду пока к себе в кабинет, посижу и…
Додумать я не успел.
