Алиса вышла на лёд следующей, чем спасла меня от падения в яму параноидальных размышлений, из которой, кажется, не было выхода.
Хотя… какой, к чёрту, выход? Я уже в ней живу. Прописался. Можно сказать, оформил ипотеку под, млять, просто грабительские проценты.
В отличие от Ирины, Алиса появилась тихо и незаметно. Просто скользнула на арену сбоку, пока все смотрели на рыжую бестию, и начала разминку в дальнем углу. Никакой показухи. Никаких лишних движений. Только лёд, только техника, только работа.
Но когда Низович перевёл камеру на неё, я увидел, как он замер. Потому что Алиса в движении — это было совсем другое зрелище. Если Ирина брала энергией и напором, то Алиса — чистотой линий. Каждое её движение было выверено до миллиметра, каждая поза — хоть сейчас на обложку. Она каталась так, будто весь мир вокруг исчез, и осталась только она, музыка и лёд.
— Потрясающе, — прошептал Низович. — Совершенно другой стиль, но тоже… завораживает.
Я покосился на Елену.
Она стояла у бортика и смотрела на дочь с выражением, которое я не мог расшифровать. Гордость? Да, безусловно. Но к ней примешивалось что-то ещё. Что-то похожее на тихую, глубокую печаль.
Интересно, о чём она сейчас думает? — пронеслось в голове. — После всего, что она сказала в кафе… после того, как призналась, что боится, что Алиса её ненавидит… Наверное, каждый раз, когда дочь выходит на лёд, Елена видит не просто спортсменку, а результат своих трудов. И, возможно, свою самую большую ошибку. Или самую большую любовь. Или и то, и другое одновременно. Чёрт… сложно, наверное, смотреть на ребёнка и не знать, счастлив ли он из-за тебя или вопреки тебе. — я отвёл взгляд и снова уставился на лёд. — Не стоит об этом слишком много думать. Не моё всё-таки дело.
Софья появилась последней.
Она вышла на лёд осторожно, будто ступая по тонкому стеклу, и начала разминку в стороне от камер. В отличие от Ирины, она будто избегала объектива. И в отличие от Алисы, в ней не было той магической грации. Она каталась… нормально. Просто нормально. Без блеска, без фейерверков, но и без ошибок.
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Потому что она выглядела так, будто её здесь нет. Будто она где-то далеко, в своих мыслях, и всё, что происходит на льду, — просто механическое повторение заученных движений.
Низович, однако, думал иначе.
— О! Это же Софья! Отлично, отлично! — оживился он и обернулся к оператору. — Игорь, давай её тоже снимай! Смотри, какая пластика, какая лёгкость! Давай-давай, бери крупным планом!
Оператор развернул камеру. Софья, заметив это, словно ожила. Её спина выпрямилась, движения стали увереннее, и она начала свой прокат — плавно, грациозно, выкладываясь по полной. На секунду мне даже показалось, что сейчас всё будет иначе, что она наконец-то покажет себя во всей красе.
Она разогналась, готовясь к каскаду, и в этот самый момент Низович вдруг заорал:
— Туда! Туда! Быстро камеру на Алису! Снимай, снимай, не упусти!
Я на секунду задержал взгляд на Софье.
Она ещё держала финальную позу перед заходом на каскад — спина прямая, руки вскинуты, подбородок гордо поднят, — будто камера всё ещё смотрела именно на неё. А потом, когда оператор развернул объектив в сторону Алисы, плечи Софьи медленно опустились, а руки упали вдоль тела — как у марионетки, которой обрезали нити.
Она так и не прыгнула. И я перевёл взгляд на другой конец арены.
Алиса в этот момент выходила из сложнейшего вращения — идеального, без единой помарки, — и тут же, без паузы, ушла в прыжок. Приём был чистый, прозрачный, как стекло. Приземлилась она так мягко, что лёд даже не скрипнул. А в момент приземления она слегка, едва заметно, улыбнулась.
Я перевёл взгляд на Елену.
Она улыбалась — гордо, почти счастливо, — и в этой улыбке не было больше ни тени той печали, что я видел раньше. Только радость. Только гордость за дочь.
А потом я посмотрел на Софью.
Она стояла на льду, опустив руки, и смотрела туда, где только что сияла Алиса. Её каскад остался незаконченным. Её момент — украденным. На лице застыло выражение, от которого у меня внутри всё перевернулось и сменилось смесью разочарования, горечи и какого-то тихого, привычного смирения. Она не закатила истерику, не топнула ногой, даже не вздохнула громко. Просто стояла и смотрела, как чужая слава в очередной раз проходит мимо неё.
Чёрт… — пронеслось в голове. — Она ведь только что расцвела перед камерой, а он, зараза, переключился на Алису. И ведь никто даже не заметил. Никто, кроме меня.
Млять, как же это, должно быть, больно — всегда быть второй, если не третьей. Всегда на подхвате. Всегда «командный игрок», которым можно пожертвовать ради звезды.
Я знал, каково это.
Всю свою жизнь я был где-то посередине. Не лучший студент в потоке, не самый популярный парень в общаге, не тот, на кого оборачиваются девушки. Просто обычный. Просто средний. И я отлично помнил это чувство — когда ты стараешься, выкладываешься по полной, а мир просто проходит мимо, потому что уже выбрал себе других героев.
Я смотрел на неё и видел самого себя перед тем, как всё круто изменилось. Наверное, поэтому меня так и задело то, что случилось с Софьей.
Низович тем временем уже захлопнул блокнот, удовлетворившись тем, что успел запечатлеть главную звезду, и махнул оператору — переключайся обратно на Ирину, она как раз заходила на новый каскад. Софья же медленно, очень медленно покатилась к дальнему бортику, и её лицо снова стало тем самым — отсутствующим, пустым, будто она уже давно была не здесь.
Тренировка девушек продолжалась ещё около часа.
Они отрабатывали элементы, Низович и оператор снимали их с разных ракурсов, а Лена делала пометки в планшете. Я же просто стоял и наблюдал, пытаясь уложить в голове всё, что произошло за это утро, после того как я переступил порог этих… иногда приносящих столько боли стен.
Возвращения долга Татьяне и первая зарплата. Света с её складом и играми под столом. Дядя Витя с его предупреждениями и загадочным прошлым. Елена с её неожиданной откровенностью в кафе. Ирина с её вечным огнём и мокрыми трусиками в моём кармане. И теперь ещё и съёмки, которые грозили превратить мой кабинет в телестудию.
А где-то там, за кадром, оставалась Софья — со своей украденной минутой славы и лицом, на котором застыло прямо-таки колющее душу смирение.
Софья…
Я пытался отогнать мысли о ней весь последний час — слишком уж это было тяжело, — но они всё равно возвращались, словно вода в протекающей лодке: сколько ни вычерпывай, всё равно наберётся.
Я вижу твои амбиции, Софья. И, скорее всего, не только я. Но соревновательный спорт — штука неприятная и даже жестокая. Если нет таланта — чаще всего нет и будущего. Это как лотерея, только билеты продают не за деньги, а за годы тренировок. И не всем везёт. Далеко не всем.
Главное тут, как мне кажется, — это не погрязнуть и не утонуть в мыслях о плохом, а стараться видеть и замечать хорошее. Она ведь молодец. Пускай не первая, но она хороша. И я уверен: если будет продолжать, не зацикливаясь на мелких неудачах — вот как с этим украденным моментом, — то своё место в спорте она обязательно найдёт.
А вот если зациклится…
Я тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. В конце концов, я не психолог и не тренер. Я просто массажист. И моё дело — мышцы, а не души. По крайней мере, официально.
Через несколько минут Татьяна объявила конец тренировки, и девушки потянулись к бортику, а Низович, подошёл ко мне.
— Алексей, я хотел обсудить с вами детали съёмок массажа, — сказал он, понизив голос.
Я напрягся, но ответил спокойно:
— Да, конечно… а что за детали?
— Мы с Татьяной Викторовной обсудили, — он зачем-то оглянулся, будто проверяя, не подслушивает ли кто, — и решили, что снимем все три сеанса. По одному с каждой фигуристкой. Но есть нюанс. Девушки сами решат, хотят ли они участвовать. И мы, само собой, не будем настаивать.
