Карета уже ждала у проезда. Дорога до поместья родителей тянулась бесконечно. Снег всё падал, заметая следы, делая мир за окном размытым и нереальным. Рихард держал мою руку в своей, и это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы не провалиться в чёрную пустоту.
— Помни, — сказал он, когда впереди показались знакомые очертания усадьбы. — Что бы они ни говорили, это не твоя вина. Ты не виновата.
Я кивнула, но слова застряли в горле.
В усадьбе всё было по-прежнему, те же обшарпанные стены, та же запущенность, тот же холод, проникающий сквозь стены. Но сегодня здесь царила особая, тяжёлая атмосфера, траур.
Нас встретил дворецкий, новый, незнакомый мне, с каменным лицом. Он провёл нас в малый зал, где стоял гроб. Тони лежал в парадном костюме, слишком тесном для него, с неестественно спокойным лицом. Гроб был полузакрыт, видимо, следы насильственной смерти не хотели показывать гостям.
Я подошла, положила руку на холодное дерево. Слёз уже нет, только пустота внутри.
— Прости, Тони, — прошептала я. — Прости, что не уберегла тебя.
Рихард стоял за моей спиной, молчаливый и твёрдый, как скала.
Гостей было немного, и никто со мной не говорил, несколько дальних родственников, соседи, знакомые семьи. Церемония прошла быстро, сухо, без надрыва. Священник бубнил положенные слова, гости вздыхали и перешёптывались. Я стояла, глядя на гроб, и думала о том, каким Тони был при жизни, вечно насмешливым, дерзким, но не злым…
После церемонии, когда гроб понесли к семейному склепу, ко мне подошёл слуга.
— Госпожа, ваши родители ждут вас в кабинете отца.
Я взглянула на Рихарда. Он кивнул.
— Я с тобой.
В воздухе висело что-то гнетущее, и враждебное.
Отец стоял у камина, мать сидела в кресле, укутанная в плед. Она выглядела ещё хуже, чем в прошлый раз, осунувшаяся, серая, с лихорадочным блеском в глазах. Увидев нас, она дёрнулась, но промолчала.
— Явилась, — вместо приветствия произнёс отец. В его голосе не было ни горя, ни сожаления. — Полюбуйся, что ты натворила.
Я замерла у порога. Так и знала, что он не будет устраивать сцены на церемонии.
— Я? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая, горькая обида.
— А кто же? — мать подала голос, и он прозвучал сипло, но с неожиданной силой. — Ты и твой… этот! — Она ткнула пальцем в Рихарда. — Если бы ты не сбежала от мужа, если бы не ввязалась в эти разборки, Тони был бы жив! Он никогда бы не полез в это, если бы не ты!
— Я? — повторила я, и голос мой дрогнул. — Я не просила его влезать во что-то! Я не знала, что он…
— Знала! — перебил отец, делая шаг вперёд. Его лицо исказила гримаса ненависти. — Ты всегда была эгоисткой, Элиза. Думала только о себе. Выскочила замуж за титул, хоть что-то для семьи, потом сбежала, опозорила семью, а теперь ещё и брата подставила. Это ты виновата в его смерти.
Каждое слово било, как пощёчина. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Может, они правы? Может, если бы я не ушла от Энзо, если бы не связалась с Рихардом, если бы не метка…
— Хватит.
Голос Рихарда прозвучал, как удар грома. Он шагнул вперёд, заслоняя меня собой, и в его глазах полыхало такое пламя, что отец невольно отступил.
— Вы смеете обвинять её? — прорычал он. — После всего, что вы сделали? Это вы не уберегли своего сына, а теперь и дочь хотите потерять.
— Мы? — отец попытался вернуть самообладание, но голос его дрогнул. — Мы ничего не делали!
— Вы продали её, как скотину, за титул и деньги, — отчеканил Рихард, и каждое его слово падало в тишину, как молот. — Вы не защитили её, когда она нуждалась в защите. Вы отвернулись от неё, когда она сбегала от мужа-садиста. А теперь, когда ваш сын, по собственной глупости ввязавшись в опасную игру, погиб, вы ищете виноватого на стороне. Но посмотрите на себя! Это вы воспитали его таким, слабым, зависимым, жаждущим вашего одобрения. Это вы не дали ему опоры, не научили его думать своей головой.
Мать всхлипнула, закрывая лицо руками, но отец сжал кулаки.
— Не смей указывать нам, Вальтер! Ты, выскочка, солдафон, который…
— Который, — перебил Рихард, и голос его стал ледяным, — спас вашу дочь от смерти, раскрыл заговор, который мог уничтожить полгорода, и добился справедливости для вашего сына, хоть и посмертно. А что сделали вы? Сидели здесь и жаловались на жизнь.
Отец открыл рот, но не нашёл, что ответить.
— Мы уходим, — сказал Рихард, беря меня за руку. — И знайте: если вы ещё раз посмеете обвинить Элизу в том, в чём виноваты сами, я сделаю всё, чтобы ваше имя было стёрто из всех светских списков. Вы потеряете последнее, что у вас есть. Это я вам обещаю.
Он развернулся и повёл меня к выходу. Я шла, не чувствуя ног, оглушённая и его словами, и той яростью, которую он вложил в каждую фразу. Но мы оба знали, на что шли.
— Элиза! — окликнула мать, когда мы уже были у двери. — Элиза, прошу…
Я обернулась. Она протягивала ко мне руки, и в её глазах стояли слёзы.
— Прости… — прошептала она. — Прости нас.
Я смотрела на неё, на эту сломленную, больную женщину, которая всю жизнь плыла по течению, подчиняясь мужу и обстоятельствам. В ней не было силы, не было воли. Только страх и сожаление, пришедшее слишком поздно.
— Прощаю, — тихо сказала я. — Но это ничего не меняет.
И вышла, не оглядываясь.
На улице снег всё падал, крупными, пушистыми хлопьями, укрывая следы, заметая прошлое. Рихард обнял меня, прижимая к себе, и я наконец позволила себе разрыдаться. Плакала о Тони, о родителях, о той девочке, которой я была когда-то и которая верила в сказки. Плакала обо всём, что было и что никогда не вернётся.
— Тише, тише, — шептал Рихард, гладя меня по голове. — Я здесь. Я всегда буду здесь.
Мы стояли под снегопадом, обнявшись, и постепенно слёзы иссякли. Осталась только усталость и странное, горькое облегчение.
— Поехали домой, — прошептала я.
— Домой, — согласился он.
В карете я молчала, глядя в окно. Рихард не мешал, только держал мою руку, согревая своим теплом. И когда впереди показались огни города, когда знакомые улицы сменились тихим, уютным районом, где стоял его дом, я вдруг поняла: да, это дом.
— Знаешь, — сказала я, когда мы подъезжали. — Они правы в одном. Я виновата. Не в смерти Тони, нет. Но в том, что позволила им так долго управлять моей жизнью. Что боялась. Что не ушла раньше.
— Ты ушла, когда смогла. — Рихард повернулся ко мне. — И это главное. А всё, что было до, это не вина, а опыт. Он сделал тебя той, кто ты есть сейчас. Сильной и свободной. И ещё… отчасти и я не прав. Никто, кроме тех людей, кто сделал… это, не виноват в смерти Тони. Только он сам. Ты выбрала такую жизнь, он такую. Он был взрослым мужчиной, а не маленьким мальчиком. У всех есть голова на плечах. И каждый должен нести ответственность за свою жизнь — сам.
— Сам, — повторила я, пробуя слово на вкус. — Странное чувство. Когда вокруг столько боли, а внутри… пустота.
— Пустота заполнится, — сказал он. — Со временем. А пока… пока у нас есть мы.
Карета остановилась. Он помог мне выйти, и мы поднялись в тёплую, светлую квартиру, где пахло пирогами Фриды и где нас ждали.
— Ну наконец-то! — всплеснула руками Фрида, увидев наши лица. — Идите скорее, я чай согрела, пироги с капустой, как ты любишь, Элиза. И не смейте мне отказываться! Я что, зря горбачусь тут? Ушла на пенсию, блин! Всё, по весте с Амелем на моря рванём, да?
Тот тихо посмеялся, но кивнул.
Мы послушно сели за стол. Фрида суетилась вокруг, подкладывая еду, подливая чай, и её ворчание было самым успокаивающим звуком на свете.
Амель сидел в углу, молчаливый, как всегда, но в его глазах читалось одобрение. Когда наши взгляды встретились, он чуть заметно кивнул, словно говоря: «Ты справилась, девочка».
И я действительно справилась. Впереди была жизнь. Новая, настоящая, без старых долгов и страхов. С ним. С моим драконом.
