Рихард молчал, переваривая информацию. Потом закрыл папку и посмотрел на сестру.
— Ты рисковала, принося это.
— Я знаю.
— Зачем?
Катарина подошла к нему ближе. В её глазах блестели слёзы.
— Потому, что ты мой брат. Потому что я была дурой много лет назад. Потому, что я люблю тебя и хочу, чтобы ты был в безопасности. И потому что… — она запнулась, — потому что устала бежать от прошлого. Я хочу вернуться домой, хоть ненадолго. Если ты позволишь.
Тишина повисла в комнате, густая и напряжённая. Рихард смотрел на неё, и я видела, как в его глазах борются годы обиды и та самая братская любовь, которую невозможно убить даже самым страшным предательством.
— Останься, — наконец сказал он. — На сегодня. Завтра разберёмся с этим, — он кивнул на папку. — А потом… потом поговорим. По-настоящему.
Катарина кивнула, смахивая слезу.
— Спасибо.
Мы устроили её в гостевой комнате. Когда дверь за ней закрылась, Рихард прислонился к стене и закрыл глаза.
— Ты как? — спросила я, касаясь его плеча.
— Не знаю, — честно ответил он. — Столько лет… я думал, что никогда её не увижу. Злился, ненавидел, хотел забыть. А теперь она здесь, и я… я не знаю, что чувствовать, что говорить.
— Чувствуй то, что чувствуется, — сказала я.
Он открыл глаза, посмотрел на меня, и в его взгляде была такая благодарность, что у меня перехватило дыхание.
— Иди сюда, — прошептал он, притягивая меня к себе.
Мы стояли в прихожей, обнявшись, и я чувствовала, как постепенно уходит напряжение из его тела. Мои руки гладили его спину, перебирали волосы на затылке, и каждое прикосновение было обещанием, что я никуда не денусь.
— Пойдём в спальню, — прошептал он мне в макушку. — Мне нужно… просто побыть с тобой.
Я взяла его за руку и повела за собой.
В спальне горел только ночник, отбрасывая тёплые тени на стены. Рихард закрыл дверь и прижал меня к ней, накрывая губы поцелуем, жадным, требовательным, словно пытаясь забыться во мне, раствориться.
Я отвечала с той же страстью, впуская его язык, чувствуя, как руки уже расстёгивают пуговицы на моём платье. Ткань упала на пол, за ней, рубашка, и вот мы уже стоим друг перед другом обнажённые, освещённые мягким светом.
— Самая прекрасная женщина в мире — выдохнул он, проводя ладонями по моим плечам, по груди, по талии.
— А ты, самый лучший мужчина, — ответила я, касаясь пальцами его шрамов, его метки, его губ.
Он подхватил меня на руки и отнёс на кровать. Его губы, как всегда, находили самые чувствительные места, шею, ключицы, грудь, живот, — и я выгибалась под ним, теряя голову от наслаждения.
— Я хочу тебя, — шептал он между поцелуями.
Утро принесло новые заботы. Мы сидели на кухне втроём. Я, Рихард и Катарина — и изучали документы. Картина вырисовывалась тревожная: ди Сантис действительно имел обширные связи за границей, и несколько влиятельных семей были готовы продолжить его дело.
— Нужно передать это в Верховный Совет, — сказал Рихард, откладывая последнюю бумагу. — Чем быстрее, тем лучше.
— Я могу поехать с тобой, — предложила Катарина. — Как свидетель. И как источник.
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ты готова? Не факт, что документы примут. Дело серьёзное, но письма и документы ты привезла без разрешения…
— Да. — В её голосе не было сомнений. — Я готова ответить за всё, что сделала. И помочь, чем могу.
Рихард кивнул.
— Тогда едем.
Они уехали через час, а я осталась дома, ждать, верить и надеяться, что на этот раз всё обойдётся.
На душе было радостно, что Рихард обрёл сестру, но вот физически меня подташнивало… Может из-за волнения?
Глава 48
«Мы — семья»
После их отъезда в доме воцарилась непривычная тишина. Я ходила по комнатам, прикасалась к вещам, смотрела в окно, но мысли мои были далеко, там, где Рихард и Катарина сейчас пытались убедить Верховный Совет в серьёзности новой угрозы.
День тянулся бесконечно. Я попыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Попыталась приготовить обед, но от запаха еды меня вдруг резко повело, и пришлось сесть на табурет, пережидая приступ дурноты.
«Это просто волнение», — убеждала я себя, прижимая ладонь к животу. — «Столько всего случилось за последнее время. Организм просто устал».
К вечеру, когда за окном стемнело, а Рихард всё не возвращался, я задремала на диване в гостиной, укрывшись пледом. Разбудил меня скрип входной двери.
— Элиза? — его голос, усталый, но тёплый, выдернул меня из сна.
Я села, протирая глаза. Рихард стоял в прихожей, стряхивая снег с плаща. Вид у него был измотанный, но в глазах горел какой-то огонь.
— Ну? — спросила я, поднимаясь. — Как прошло?
Он повесил плащ, подошёл ко мне, обнял и поцеловал в макушку.
— Дольше, чем думали. Совет заседал до вечера, допрашивали Катарину, изучали документы, вызывали экспертов. — Он вздохнул. — Но результат есть. Информацию приняли к сведению, создали комиссию по расследованию зарубежных связей ди Сантиса. Катарине… поверили. Учитывая её помощь в прошлом деле и эти документы, ей даже разрешили остаться у нас на время следствия.
Я выдохнула с облегчением.
— Слава богам. А где она сама?
— Осталась в гостинице недалеко от Совета. Сказала, что не хочет нам мешать, — он усмехнулся. — Думаю, ей нужно время, чтобы переварить всё это. И мне тоже.
Мы прошли на кухню, я заварила чай, и Рихард рассказывал подробности, как Катарина держалась, как убедительно отвечала на вопросы, как один из старых членов Совета, знавший ещё их отца, вдруг прослезился и сказал, что «кровь Вальтеров видно за версту».
— Она очень похожа на отца, — задумчиво сказал Рихард, глядя в кружку. — Я раньше не замечал, а сегодня увидел. Та же манера говорить, тот же взгляд. Столько лет прошло, а я… я как будто заново её узнаю.
— Ты рад, что она вернулась? — спросила я осторожно.
Он долго молчал, потом поднял на меня глаза.
— Не знаю. Часть меня всё ещё злится. Часть, боится снова довериться. Но часть… часть рада. Очень. И это странно, чувствовать такое после стольких лет ненависти.
Я накрыла его ладонь своей.
— Это нормально. Семья, это сложно, уж я то знаю. Но ты не обязан решать всё сразу.
Он улыбнулся, той редкой, тёплой улыбкой, от которой у меня всегда таяло сердце.
— Спасибо. За то, что ты есть. За то, что приняла её. За то, что… — Он не договорил, притянул меня к себе и поцеловал.
Ночью мне снова стало нехорошо. Я проснулась от острого приступа тошноты, едва успела добежать до ванной. Рихард, конечно, тут же оказался рядом, сонный, взъерошенный, но с тревогой в глазах.
— Элиза? Что с тобой?
— Всё хорошо, — прошептала я, ополаскивая лицо холодной водой. — Просто… наверное, съела что-то не то. Или опять волнуюсь.
Он смотрел на меня с сомнением.
— Это уже не первый раз? Ты бледная, ешь мало, а вчера за обедом даже до тарелки не дотронулась.
— Рихард, правда, не волнуйся. Я в порядке.
Но он не успокоился. Уложил меня в постель, укрыл одеялом и долго сидел рядом, поглаживая по голове, пока я не уснула.
Утро началось с того, что я, открыв глаза, поняла: тошнота прошла, но осталось странное, тянущее чувство внизу живота и какая-то непривычная чувствительность во всём теле. Я лежала, прислушиваясь к себе, и вдруг меня осенило.
Нет. Не может быть.
Я начала лихорадочно считать дни. Последние недели были таким водоворотом событий, что я совершенно потеряла счёт времени. Но если вспомнить… когда в последний раз были эти женские дни? До похищения? До суда? До всего этого кошмара? Рихард уже не спал, наблюдал за мной с кровати.
— Ты чего такая встревоженная?
Я посмотрела на него, и вдруг краска залила щёки.
— Я… мне нужно кое-что проверить.
— Что? Ты заболела? — он тут же сел, готовый вскочить.
— Нет! Нет, не заболела. Просто… — я запнулась, не зная, как сказать. — Мне нужно сходить к лекарю. Женскому.
