Вчерашнее возрождение (ЛП) - Бейли Тесса

— Я не хочу делать больно, любовь моя. Я не хочу этого. Я не хочу.

Она отпрянула от края тревоги, когда её тело начало откликаться на яростный темп и интенсивность Джонаса внутри неё, преследующего свой финал в безумии. Её собственный монстр проснулся там, где он дремал внутри неё, и она закрыла глаза, прислушиваясь к повторяющимся шлепкам их сталкивающихся тел. Её будоражила хватка его рук, собственничество его пальцев, впивающихся в её плоть. Ликование пробежало по её спине при звуках голодных хрюканий, которые он издавал ей в шею, и звука вырывающихся наружу его клыков.

— Я держу весь свой мир в этих руках, — хрипло сказал он, слизывая пульс у основания её шеи. — Я пью из тебя с благодарностью и поклоняюсь каждому удару твоего сердца.

И когда он вонзил клыки ей в шею, прерывисто зарычав, кульминация её полученных наслаждений столкнулась, и она была повержена. На долгие, упоительные мгновения она не могла пошевелиться. Могла только слушать, как он питается из её шеи и черпает силы, его тело пульсировало обновленной жизнью прямо перед её глазами. Её эрогенные зоны сжимались, трепетали и искрились, его пирующий рот соткал внутри неё эмоциональное ощущение завершенности, особенно когда он освободил свои клыки, залечил её рану лизком и посмотрел на неё как на какого-то ангела.

Она им не была. Не сейчас.

Её ногти одной руки полосовали его плечи, другая терзала его волосы, и она начала двигаться сверху, насколько могла при ограниченном пространстве, его тело прижимало её так плотно к двери, что покачивания её бедер были почти тщетными, но они были хоть чем-то. Они были чем-то, и ей нужно было двигаться. Чтобы перебраться через край утеса, маячившего всё ближе, ближе.

— Идем со мной, — умоляла она, хныча, когда его грубые толчки возобновились, их тела двигались как чувственная машина. — Я люблю тебя, я люблю тебя, останься со мной. Не забирай себя у меня.

Он обрушил свой рот на её губы, целуя её с той страстной жестокостью, по которой она изголодалась, дверь за её спиной сильно отскакивала от косяка. Бам-бам-бам-бам-бам. — Прости меня, любовь моя, — хрипло выговорил он. — Моя чертова жизнь.

Джинни сорвалась с края так быстро и так сильно, что её климакс был почти болезненным. Её бедра тряслись вокруг талии Джонаса, её тело выгибалось от двери, её крик эхом разносился по стенам ванной. Он прижался своим лбом к её лбу, глядя ей в глаза, пока следовал за ней с утеса, его бедра дико дергались, имя Джинни было на его губах. Позади него лампочки в ванной выстрелили искрами и погасли, оставляя их в самом скудном свету, который пробивался из-под двери.

— Отпусти меня со своей любовью, а не со злостью, — сказал он, когда самая грандиозная волна страсти улеглась, его пальцы убирали назад её волосы. — Скажи мне, что выйдешь за меня замуж, когда и если я вернусь к тебе. Дай моему сердцу повод продолжать биться. Пожалуйста.

— Сделай меня такой же, как ты, и я выйду за тебя прямо сейчас, — умоляющим голосом сказала она, готовая просить обо всем, что у неё было, лишь бы сохранить ему жизнь. — Сейчас. Сегодня.

Агония сочилась из каждой его поры, но его слова были переплетены со сталью. — Я не сделаю этого.

Желание обнять Джонаса было яростным. Сказать ему, что она любит его и простит ему даже самые худшие прегрешения. Но страх в самом центре её груди не позволял ей солгать. И в любом случае, он узнал бы по её пульсу, если бы она не была правдива. Её голос дрожал, когда она ответила: — Я провожаю тебя и со своей любовью, и со своей злостью.

Глаза Джонаса впились в неё, полные страдания, но она держалась стойко.

После того, что показалось вечностью, он нагнулся и поднял её халат, заворачивая и подпоясывая её в него вместе с тяжелым молчанием. Как только его штаны вернулись на место, он пристально уставился в никуда, видя что? Она не знала. Слова, оставшиеся невысказанными, создавали ужасное давление в её горле, но она не произнесла их вслух. Её гнев мешал ей. Как он смеет отвергать единственное решение, которое удержит их вместе? Как он смеет принимать решения за неё?

Слезы обжигали глаза, когда она отошла от двери ванной и открыла её, позволяя ему пройти. Перспектива его постоянного отсутствия превратила её ноги в желе, и она опустилась на пол, прижимая к себе халат, слезы обжигали её щеки. Она слушала, как он открывает дверь гостиничного номера и уходит, а её сердце занимало так много места в горле, что она едва могла дышать.

— Подожди, — прошептала она. — Подожди.

Снова открылась дверь, и она вскочила на ноги, намереваясь забрать назад всю свою злость. Проводить его с любовью. О чем она только думала? Он шел навстречу расстрельной команде, а она должна была заставить его быть уверенным в том, что она чувствует, а не опустошенным из-за их ссоры. Но когда она вбежала в комнату, из теней её встретил Элиас, а не Джонас.

— Мы можем спасти его, знаешь ли, — сказал Элиас.

Надежда хлынула волной, облегчая часть ужасной тяжести в её желудке. — Мы можем?

— Он возненавидит меня за это. Но я не могу позволить ему разыгрывать из себя жертву.

— Я тоже этого не хочу.

— Хорошо. — Элиас сделал один шаг в её направлении, затем другой, отчего по её рукам побежали мурашки, впервые обнажая сердитый шрам, который делил его рот пополам. — Тогда мы отдадим им тебя вместо него.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Джонас

Каждый дюйм, который Джонас проезжал в противоположном от Джинни направлении, был подобен новому гвоздю, вбиваемому в его грудь. Сжимая до боли руль машины, которую он одолжил у Такера, он делал глубокие вдохи, стараясь сглатывать как можно реже, чтобы не растерять слишком быстро её вкус и не сойти с ума.

Она имела полное право ненавидеть его.

Он превратил её в служанку. Не мог даже заняться с ней любовью, не проколов её чертовски идеальную кожу и не высосав вещество, поддерживающее в ней жизнь. И то, что они устроили сегодня в ванной отеля, вовсе не было занятием любовью. Он был слишком груб. Боже, а вдруг ей больно? Что, если он нужен ей?

Потребовались все остатки его самообладания, чтобы не развернуть машину на двухполосном шоссе, но каким-то образом он держался курса, уже нарушая собственное правило и жадно сглатывая. В любом случае, он ни за что не вернулся бы на Стейтен-Айленд до рассвета. Его единственным выходом было выжать педаль газа в пол и добраться до Нью-Гэмпшира прежде, чем рассвет расколет горизонт.

Хотя разве не решило бы всё, если бы он просто лег где-нибудь в поле и позволил себе сгореть? Если бы он перестал существовать на этой земле, Джинни не была бы вынуждена служить его вечной пищей. Она ходила бы по улицам без страха перед насилием со стороны монстров, которых он принес в её жизнь просто тем, что оказался её парой.

Её парой в двух жизнях.

Он едва мог это осмыслить, но на каком-то другом уровне не мог поверить, что ему потребовалось столько времени, чтобы осознать: она — его перевоплотившаяся первая любовь. Когда он сел на бальзамировочном столе и заметил её на другом конце комнаты, он ощутил глубокое чувство узнавания. Но тот зов из прошлого быстро утонул в настоящем. Его непреодолимое безрассудное увлечение Джинни — и отчаянные попытки не поддаваться ему — требовали его полной концентрации. То первоначальное узнавание отошло на второй план, хотя он продолжал сталкиваться с ним на каждом шагу, не признавая этого до конца.

Сердце Джонаса стучало в груди быстро и тяжело. Сбивающийся с ритма темп новопробужденного органа выстукивал свое бедствие азбукой Морзе. Вернись, я скучаю по ней, вернись, она мне нужна. Почему, почему, почему? Почему они уносились прочь от своего смысла жизни? От женщины, чья необычайная суть переплелась из одного века в другой и снова упала прямо к нему в руки? Если это не было велением судьбы о том, что у них есть связь, которую нельзя разорвать ни местом, ни временем, ни обстоятельствами, то ничто не было.