Она лежала передо мной, освещённая дрожащим светом свечей, и в этот момент я, наверное, забыл, как дышать.
Её грудь — полная, налитая, с твёрдыми сосками — мерно поднималась и опускалась в такт дыханию. Полотенце, можно сказать, не скрывало их, а, наоборот, подчёркивало: тонкая ткань обрисовывала каждый изгиб, каждую ложбинку, и эти твёрдые вершинки проступали сквозь неё так откровенно, что у меня пересохло во рту.
Я попытался отвлечься. Честно попытался. Бросил взгляд в другую сторону — просто чтобы не пялиться на её грудь, как заворожённый подросток. Но лучше не стало. Потому что мой взгляд упал на её бёдра, на её широкие, округлые бёдра, созданные для того, чтобы в них впиваться пальцами, а может даже и губами.
А ниже, там, где полотенце практически уже не прикрывало ничего, виднелся аккуратный тёмный треугольник — ухоженный, ровный, как последний штрих на картине, которая и без того была идеальной.
Волосы Светы разметались по столу тёмной волной, губы были приоткрыты, на щеках играл лёгкий румянец — то ли от массажа, то ли от чего-то большего. А в глазах — в этих глубоких, выразительных глазах — плясали чёртики.
Света не собиралась поправлять полотенце. Она просто смотрела на меня, и в её взгляде было всё: вызов, предвкушение, лёгкая насмешка и что-то ещё — что-то очень тёплое, почти нежное.
— Ну вот, — сказала она тихо и посмотрела мне в глаза. — Я перевернулась. Что дальше, массажист?
Я посмотрел на её грудь, прикрытую лишь тонкой тканью, на твёрдые соски, проступающие сквозь полотенце, и на её губы — приоткрытые, влажные, ждущие.
— А дальше… — я взял флакон с маслом и налил ещё немного в ладони, — … я продолжаю массаж.
Она чуть приподняла брови, но ничего не сказала, только улыбнулась — понимающе, по-кошачьи.
Я начал. С плеч и шеи, спускаясь к ключицам. Масло скользило по коже, делая её ещё более гладкой, ещё более манящей. Ладони двигались медленно, с нажимом, разминая, разогревая, но пальцы то и дело соскальзывали чуть дальше дозволенного — туда, где начиналась её соблазнительная грудь.
Света задышала чаще. Её грудь поднималась и опускалась в такт дыханию, и я чувствовал это своими ладонями — как напрягаются мышцы, как кожа становится горячее. А когда мои пальцы в очередной раз прошли рядом с сосками — буквально в миллиметре, — они стали ещё твёрже. Я видел это. Видел, как они напряглись, проступая сквозь тонкую ткань. И, чёрт возьми, я сделал это специально.
Затем, желая взять передышку, я перешёл к рукам.
Взял её ладонь, развернул, провёл большими пальцами по предплечью, от запястья к локтю, чувствуя, как она расслабляется под моими прикосновениями. Но когда я вернул её руку на место и снова скользнул к плечам, мои глаза упёрлись в картину, от которой дыхание сбилось окончательно.
Полотенце. Чёртово полотенце снова съехало.
Сползло с одной стороны груди, оголяя её почти полностью — упругую, налитую, с острым, как пик, соском, который, казалось, только и ждал, чтобы его коснулись.
Ткань каким-то чудом держалась на самом краю, зацепившись именно за эту возбуждённую вершинку, словно за якорёк. Одно движение — одно дуновение ветра, один глубокий вдох Светы — и полотенце упадёт, открыв мне прекрасный вид.
А она не поправляла его. Просто лежала, дышала и ждала.
Я двинулся дальше, переходя к животу. Ладони скользили по её бокам, поднимаясь вверх и снова опускаясь, и каждый раз, когда я проходил мимо талии, мои пальцы чуть задевали края полотенца, которое уже не прикрывало, а скорее дразнило.
Я чувствовал жар, исходящий от её кожи. Чувствовал, как она вздрагивает от каждого прикосновения. И чувствовал, как мой собственный член, всё ещё запертый в штанах, пульсирует и истекает смазкой от возбуждения.
Я старался держать дистанцию — в прямом смысле. Старался не прижиматься к столу пахом, чтобы она случайно не почувствовала, насколько мне… тесно. Но каждое движение давалось с трудом. Дыхание становилось тяжёлым, рваным, и я уже не мог скрывать, насколько сильно возбуждён.
А Света… она была прям воплощением искушения. Её глаза были закрыты, но ресницы дрожали. Губы — приоткрыты, и сквозь них вырывались тихие, томные вздохи, похожие на стоны.
Иногда она чуть прикусывала нижнюю губу, и этот жест был таким простым, таким естественным, что у меня каждый раз сжималось в груди.
А её лицо в свете свечей казалось лицом женщины, которая уже не здесь, а где-то в своих ощущениях, на грани между расслаблением и желанием.
Я провёл ладонями по её бокам, спускаясь ниже — к бёдрам, но не касаясь их. И когда мои пальцы в очередной раз прошли в миллиметре от её груди…
Она резко открыла глаза, и в этом её взгляде было всё. Возбуждение. Желание. Требование. Её ладонь метнулась вверх и перехватила моё запястье — крепко и настойчиво.
Света смотрела на меня снизу вверх, в её глазах плясали те самые чёртики, только теперь они горели диким огнём. Затем она медленно, очень медленно прикусила нижнюю губу — так, что я заворожённо уставился на её рот, на эти влажные, припухшие губы, на кончик языка, который мелькнул и исчез.
— Лёш… — прошептала она, и мой член снова дёрнулся от одного звука её голоса. — Ты-ы… ты это специально? Ты специально избегаешь?.. — она не договорила, оставляя вопрос висеть в воздухе.
— Чего… избегаю? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ. Чёрт, я знал его с той самой секунды, как она скинула халат.
Она чуть сжала моё запястье сильнее, и её взгляд стал ещё пристальнее, ещё откровеннее. Затем она вполголоса произнесла: «Ты… и сам знаешь…» И в этот момент, глядя в её глаза — тёмные, огромные и полные желания, — я понял, что все мои профессиональные границы только что рухнули к чертям.
Я наклонился ниже, и мои пальцы коснулись края полотенца — того самого, которое держалось на честном слове и на её острых возбужденных сосках.
В этот же момент музыка, как мне показалось, стала громче, или, скорее, это моё сердце застучало с такой силой, что я перестал слышать что-либо ещё.
Сейчас единственный бас, который я слышал, это гулкий стук собственного сердца, под который я медленно потянул полотенце вниз.
Глава 3
Бартер поневоле
Ткань скользнула по её телу медленно, словно нехотя, открывая сначала грудь — красивую, полную, с затвердевшими сосками, которые в свете свечей казались почти чёрными.
Затем — мягкий, подтянутый живот, по которому пробежала лёгкая дрожь, когда полотенце коснулось его краем. А следом показались и бёдра — сочные, упругие, с плавными изгибами, которые так и манили впиться в них пальцами.
Света не сделала ни одного движения, чтобы остановить меня, и вскоре полотенце соскользнуло на пол, и передо мной осталась только она — обнажённая, освещённая дрожащим светом свечей, абсолютно открытая.
— Ну вот, — прошептала она. — Теперь я полностью в твоих руках.
Я сглотнул. В горле пересохло так, будто я не пил весь день. Передо мной лежала она — обнажённая, открытая, освещённая дрожащим светом свечей, — и слова «полностью в твоих руках» звучали в голове на повторе, как заевшая пластинка.
Мои пальцы чуть подрагивали. Сердце колотилось где-то в горле. Воздух был густым от запаха лаванды, ванили и её собственного аромата — тёплого, пряного и сводящего с ума.
Но я пускай и с трудом взял себя в руки. Не в том смысле, в каком берут член, чтобы подрочить, — хотя, положа руку на сердце, именно этого мне сейчас хотелось больше всего.
Нет, я взял себя в руки в том смысле, что заставил мозг работать. И мозг выдал единственное разумное решение: «Хватит пялиться, Орлов. Поцелуй её уже». И я наклонился и поцеловал её.
Поцелуй был жадным, требовательным, с отдалённым привкусом лаванды и чего-то сладкого. Можно сказать, он был даже грубым, резким — совершенно без той нежности, с которой она коснулась моей щеки минуту назад. Её язык встретил мой, и мы сплелись в одном ритме — рваном, тяжёлом, как дыхание после долгого бега.
