Победа Барбары Уорт - Райт Харольд

В многозначительной паузе, что за этим последовала, никто не шелохнулся. Техас стоял непринуждённо, глядя прямо в глаза незнакомцу. Пэт метал по залу свирепые, настороженные взгляды, от лица к лицу.

«Уповаю, вы уразумели силу моих слов», — заключил Техас со значением.

Незнакомец беспокойно шевельнулся и торопливо огляделся в поисках сочувствия или подмоги. Все лица были непроницаемы. Техас ждал.

«Пожалуй, я погорячился», — угрюмо сказал незнакомец. — «Прошу прощения, джентльмены».

«Считайте собрание закрытым, джентльмены», — сказал Техас, непринуждённо. — «Мы с моим партнёром уповаем, что паства сохранит наши слова в памяти на будущее. А теперь, бармен, все пьют за наш счёт, за здоровье и счастье нашей уважаемой племянницы — мисс Барбары Уорт».

На улице, спустя несколько минут, Пэт проворчал своё разочарование. «Чтоб черти взяли человека без нутра».

Не обращая внимания на жалобу приятеля, Техас задумчиво отозвался: «Как думаешь, Пэт, может, есть какая правда в том, что тот джентльмен молол? Хоть мы и видали его на той поездке, а всё же Джефферсон Уорт — штучка холодная. Скажи начистоту. Что он для малышки сделает?»

«Да как раз то самое, что мы видали в той поездке, и наводит меня на мысль, что вопрос-то скорей в том, что малышка с ним сделает», — ответил Пэт, тем самым не посрамив честь своего племени.

ГЛАВА IV

ЛУЧШЕ УЖ НА ДЕВЯНОСТО

Пятнадцать лет перемен оставили на Рубио-Сити мало следов. Роскошные трансконтинентальные поезда, полные туристов, теперь останавливались у вокзала, где под перечными деревьями печально окультуренные индейцы торговали сувенирами, сработанными в Канзас-Сити да Нью-Джерси, — останавливались и шли дальше вдоль края Королевской Впадины, через перевал Сан-Антонио, к великим городам на западном краю континента. Но городку на берегах Колорадо, в этом почти безводном краю, строить своё благополучие было почти не на чем. По улицам всё так же смешивались старожилы пустыни, гор и равнин: с изыскательской вылазки, с рудника или с ранчо; авантюрист, устроитель делишек, индеец, мексиканец, пограничный делец да турист.

Но мало кто из горожан Рубио-Сити помнил теперь историю о девочке-малышке, которую Джефферсон Уорт со своими товарищами отыскал в La Palma de la Mano de Dios. Ибо, хоть Рубио-Сити и переменился мало с того дня, когда Техасский Джо благополучно вывез упряжку с ребёнком из пустыни, люди приезжали и уезжали, как это водится у их беспокойного племени. Немногие оставшиеся «старожилы» давно перестали пересказывать эту историю. Никто уже не думал о молодой девушке, что в тот день проезжала верхом по улице, иначе как о дочери Джефферсона Уорта.

Покуда она проезжала, люди оборачивались проводить её взглядом — «старожилы» с улыбками узнавания да живописными словами восхищения; горожане с бодрыми приветствиями — взмахом руки или кивком, стоило ей поймать их взгляд; чужаки с Востока — с любопытным интересом и наготове с фотоаппаратами. Вот он, говорили себе приезжие, настоящий Запад.

«Как занятно!» — ахнула какая-то расфуфыренная туристка своему спутнику. — «Гляди, Джордж, на ней раздельная юбка да мужское седло! И гляди! Скорей! Где твой аппарат? У неё револьвер!»

Тот револьвер — изящное, но грозное оружие с перламутровой рукоятью — был подарком Барбаре от её «дядюшек», Техаса и Пэта; и хоть и был он украшением, служил вовсе не для красы. Девушка нередко ездила одна, как и в этот раз, в долгую прогулку по Месе, а в округе всё ещё водилось немало диких и беззаконных личностей.

Но расфуфыренной туристке и не нужно было понукать Джорджа глядеть. В девушке на резвом, горячем коне было нечто, что само притягивало взгляд. Фигура в цвета хаки была так богата жизнью — столько в ней было силы; такое изобилие молодой женской крепости; такой румянец горячей крови проступал в каждой линии её движений, — что устоять перед этим было невозможно. Смотреть на Барбару Уорт было удовольствием; быть рядом с ней — истинной отрадой.

У банка «Пионер» девушка придержала коня и, легко соскользнув на землю, перекинула поводья через голову животного — так привязывают коня на западный манер. Стоя теперь на тротуаре, смеясь и болтая с компанией приятелей, что задержались на минуту поздороваться с ней, она нисколько не теряла того притягательного очарования, что делало её на коне такой отрадной для глаз. Каждое движение, каждый жест выдавали цветущее здоровье. Крепкая плоть её округлых щёк и полной шеи была тепло загорелой и сияла от изобилия горячей крови в жилах. Обрамлённые копной вьющихся каштановых волос под широким сомбреро, черты её не были красивы в обычном смысле. Рот, пожалуй, был чуть велик, хоть и хорош собою, а когда она смеялась со своими подругами, открывал ровные, безупречные зубы. Но нечто во взгляде её карих глаз и в каждой её осанке, в каждом движении заставляло забыть о всякой придирчивости. То была та здоровая, дерзкая притягательность нетронутой женственности.

«Ах, Барбара, ну как ты могла — как ты могла пропустить прошлый четверг у мисс Колсон? У нас был просто чудесный день!» — вскричала бойкая девица из маленькой компании.

«Да уж, милочка, изволь объясниться», — добавила другая. — «Мисс Колсон это вовсе не понравилось. У неё был изысканный обед, а ты же знаешь, как все привыкли на твою похвалу хорошим угощеньям полагаться!»

«Ну, видите ли», — ответила Барбара, повернувшись потрепать шею коня, что, придвинувшись ближе к ней, ласково тёрся мягкой мордой о её плечо, — «мы с Пилотом были на Месе, и он сказал, что не хочет возвращаться. Пилот вовсе не жалует вечеринки, правда, дружище?» — с ещё одним похлопыванием — «так что мне оставалось делать? Мне, конечно же, не хотелось обижать мисс Колсон, но и Пилота обижать тоже не хотелось; а денёк был такой славный, и Пилот был в таком настроении, и мы так славно проводили время вдвоём! Полагаю, это как раз тот случай, когда 'синица в руках', или 'кто владеет, тот и прав', или что-то в этом духе. Только, ради всего святого, девочки, не говорите мисс Колсон, что я это сказала».

Все дружно рассмеялись с пониманием, и бойкая девица сказала: «Похоже, дело и впрямь в том, кто владеет. Разве найдётся на всём белом свете сила, что заставила бы тебя отказаться от коня да своей пустыни, Барбара?»

Внутри банка Джефферсон Уорт со своей обычной осторожной, точной манерой объяснял мелкому фермеру, что продлить заём под залог его хозяйства невозможно. Лично мистер Уорт был бы рад пойти ему навстречу. Но заём уже продлевали трижды, и на то были веские причины, почему банк обязан его востребовать. Фермеру следовало помнить, что долг банка перед своими вкладчиками и держателями акций священен. Дело было вовсе не в честности фермера; дело было исключительно в Хорошем Деле.

Фермер был встревожен и отчаянно излагал свои доводы. Мистер Уорт же знал положение дел — те непредвиденные обстоятельства, что не позволяли ему расплатиться сейчас. Нужно было всего каких-то два месяца — покуда не созреет новый урожай. Он, конечно, не винил мистера Уорта. Он понимал, что это дело есть дело, но всё же… Фермер вглядывался в это холодное, маскообразное лицо в поисках хоть искры надежды, точно человек, что протягивает руки, моля о жалости, к машине. У него невольно возникало чувство, что банкир вовсе не человек из плоти и крови, а некий механизм, управляемый и приводимый в движение могучей неодолимой силой, которой ему оставалось лишь повиноваться — как паровоз повинуется своему пару.

Джефферсон Уорт снова принялся объяснять точным, размеренным тоном, что заём, исключительно по деловым причинам, невозможен, — как тут в банк вошла Барбара. Покуда девушка здоровалась с кассиром у входа, её голос, полный и звучный, с той же неосознанной силой, что светилась в её глазах и звучала в каждом её движении, донёсся через бронзовую решётку окошка и прокатился по всему залу. Джефферсон Уорт запнулся. Вместе с фермером он стоял лицом к открытой двери своего кабинета. Каждый служащий поднял глаза. Уставшие от бумаг клерки с улыбкой отвечали на её приветствие и с новым рвением возвращались к своим книгам. Кассир выпрямился над своими бумагами и, откинувшись на спинку кресла, обменялся с ней шуткой, когда она проходила мимо.