Победа Барбары Уорт - Райт Харольд

«Ой, прости, отец, я думала, ты один. Как поживаете, мистер Уилер? А как поживает миссис Уилер и тот дорогой малыш?»

Лицо мужчины просияло, стан выпрямился, голос зазвенел от сердечности. «Прекрасно, мисс Барбара, прекрасно, благодарствую. Одно нам нужно на всём белом свете — чтоб ваш батюшка дал мне довольно сроку по этой окаянной расписке, чтоб урожай собрать».

Барбара Уорт была ровно такого роста, чтобы смотреть отцу прямо в глаза. И теперь, глядя на него, банкир почувствовал себя почти так же, как в ту ночь в пустыне, когда малышка, чья мёртвая мать лежала рядом с сухим водопоем, отпрянула от него в страхе.

«О, я уверена, отец будет рад это сделать», — с горячностью сказала девушка. — «Правда же, отец? Ты же знаешь, как тяжко трудится мистер Уилер и сколько бед у него было. И мне тоже нужны деньги», — добавила она, — «за этим я, собственно, и зашла».

Фермер громко рассмеялся. Джефферсон Уорт улыбнулся.

«Но мне они нужны не для себя», — быстро продолжила Барбара, улыбаясь им обоим. — «Они нужны для той бедной мексиканской семьи, что возле фургонного двора, — для Гарсиа. У Пабло сломало ногу в шахте, вы же знаете, и некому присмотреть за его матерью да детишками. Кто-то должен о них позаботиться».

Их прервал клерк, что подал банкиру бумагу. «Готово к вашей подписи, сэр».

Лицо Джефферсона Уорта снова стало холодной серой маской. Методично он вывел своё имя на документе. Затем сказал клерку: «Выдайте мисс Уорт столько денег, сколько она пожелает».

Служащий с улыбкой ответил: «Слушаюсь, сэр», — и удалился.

Барбара повернулась, чтобы идти следом. «До свиданья, мистер Уилер. Передайте миссис Уилер, что скоро я заеду её проведать. Не забыла я то доброе пахтанье, знаете ли».

«До свиданья, мисс Барбара, до свиданья! Передам жёнке. Мы вам всегда рады».

Фермер не сумел бы сказать, что лицо Джефферсона Уорта переменилось или что голос его хоть на тон изменился, когда они снова обратились к делу. «Полагаю, мы вас на этот раз устроим, Уилер. Шестьдесят дней, говорите? Лучше уж возьмите на девяносто, чтоб не жаться со сбытом урожая».

Быстро вороной конь нёс Барбару через улицы к окраине города, где саманные домишки прежних времён вперемешку с палатками да лачугами всех видов и мастей были разбросаны в беспорядке до самого края голой Месы. За фургонным двором Барбара повернула Пилота к побелённому домику, что стоял особняком на самой окраине. Её приближение возвестили громким лаем тощая собака да радостные крики троих полуголых мексиканских детишек; и когда конь остановился, в низком дверном проёме показалась женщина.

«Буэнос диас, сеньорита», — окликнула она; затем, всё ещё на родном языке: — «Мануэль, прими коня у сеньориты. А ты, Хуанита, прогони эту псину. Не гоже так гостью встречать. Заходите, заходите, сеньорита. Благослови вас Господь за то, что вы добрая подруга бедным. Заходите же».

Всё в этом жилище, хоть и хранило безошибочные знаки бедности, было чисто да прибрано, а манера самой женщины, хоть и уважительная и тепло признательная, хранила достойное самоуважение. В углу комнаты, на грубой постели, лежал молодой мужчина.

Девушка ласково ответила на приветствие женщины по-испански и, подойдя к постели, заговорила, всё на том же мягком, певучем южном наречии, с мужчиной. «Как ты сегодня, Пабло? Нога-то заживает как надо?»

«Си, сеньорита, спасибо», — ответил он, и тёмное лицо его засветилось радостью и благодарностью, а глаза глядели на неё с выражением немой преданности. — «Да, думаю, заживает понемногу. Да только медленно это, и тяжко лежать здесь, ничего не делая для матери да детишек. Бог знает, что бы с нами сталось, кабы не ваша доброта. Сеньорита — ангел милосердия. Нам вовек не отплатить».

Люди эти были из тех работящих бедных мексиканцев, что получше. Отец умер, а Пабло, старший сын, единственный кормилец маленькой семьи, был покалечен на шахте недели две назад. Барбара навещала их каждые несколько дней, заботясь об их нуждах, как заботилась она и о многих других достойных бедняках Рубио-Сити. За эту работу Джефферсон Уорт без единого вопроса давал ей столько денег, сколько она просила, и часто, на свой холодный лад, выказывал участие к этому делу, порой даже сообщая ей о тех или иных случаях, что доходили до его сведения. Так дочь банкира прослыла ангелом милосердия и была горячо любима тем самым сословием, что страшилось и проклинало её отца.

Немного времени девушка провела с Пабло и его матерью, беседуя бодро и ободряюще, с пониманием расспрашивая об их нуждах. Затем, вложив золотую монету в руку женщины и пообещав приехать снова, она попрощалась с ними — «Адьос».

Недолгий отрезок пути Барбара теперь следовала по старой тропе Сан-Фелипе, по которой её, ещё младенцем, привезли её друзья к дому Джефферсона Уорта. Но там, где старая дорога пересекает железнодорожные пути и ведёт на северо-запад, в Королевскую Впадину, девушка повернула направо, к концу той гряды низких холмов, что окаймляют пустыню.

Покуда её конь взбирался по долгому пологому склону лёгким размашистым галопом западной верховой лошади, вид становился всё шире и шире. Солнце изливало свой поток белого света на широкую Месу, а вдали, всё расширяясь, лежала Королевская Впадина, точно волшебный, вечно меняющийся океан мягких красок. Ближе впереди стояли холмы, бурые и рыжеватые, с синими тенями в каньонах, что переходили в розовое, лиловое и пурпурное по мере того, как тянулись длинной чередой к высоким, увенчанным снегом стражам Перевала. Вдали от города с его многочисленными запахами сухой воздух бодрил, точно вино, и доходил до неё, напоённый духом выжженных солнцем, обдуваемых ветром равнин. Девушка глубоко вдыхала. Щёки её пылали — глаза сияли. Даже конь, точно уловив её настрой, изгибал шею и, в чистой радости бытия, то и дело притворялся, будто пугается чего-то, чего вовсе и не было.

У подножия первого низкого округлого холма Барбара повернула Пилота на северо-запад и велела ему стоять смирно. Теперь девушка сидела неподвижно в седле, глядя вдаль, на La Palma de la Mano de Dios. Именно к этому месту Барбара приезжала так часто, и теперь, глядя на мили и мили этой безмолвной, жуткой земли, лицо её становилось печальным и задумчивым, и во взгляде появлялось выражение, что, как порой говорил Провидец, напоминало ему саму пустыню.

Кроткая миссис Уорт прожила ровно столько, чтобы оставить неизгладимый след своей простой искренности на жизни девочки, что заняла в её сердце место, опустевшее после смерти её собственной дочурки. С утратой второй матери девушка росла без единой женщины-подруги, кроме индианки Инес, и именно к Провидцу, а не к Джефферсону Уорту, обращалась она с самым полным доверием и верой. Детский инстинкт, что привёл малышку в объятия большого инженера в ту ночь в пустыне, не дрогнул за все годы, покуда она вырастала в девушку, и Провидец, чья работа после завершения строительства Ю. и К. звала его во многие уголки Запада, ухитрялся раз в несколько месяцев навещать девочку, которую любил как родную. Мистеру Уорту, что был ей отцом во всём, в чём вообще мог им быть, Барбара отвечала дочерней любовью, но никогда не могла войти в его жизнь так, как входила в жизнь инженера. Так что именно Провидец, после миссис Уорт, стал главным влиянием, что формировало характер девушки, лишённой матери. Его мечты об Освоении земель, его планы и усилия заставить мир признать ценность этого великого дела, вместе с его неудачами и разочарованиями, она разделяла с самых юных лет с особым сочувствием, ибо от неё не скрывали ту трагическую роль, что пустыня сыграла в её собственной судьбе. Особенно занимала её пустыня Королевской Впадины. Ей казалось, что в каком-то смысле пустыня принадлежит ей; что она сама принадлежит пустыне. Это была её Пустыня. Её запустение она разделяла; её ожидание понимала; нечто от её тайны окрашивало её жизнь; нечто внутри неё откликалось на её зов. Это была её Пустыня; она боялась её; ненавидела её; любила её.

Часто, сидя и глядя на эту огромную впадину, Барбара всем сердцем жаждала узнать тайну, что та хранила. Кто она такая? Кто были её люди? Какое имя было дано ей при рождении? Какова была та жизнь, из которой пустыня её вырвала? Но ни разу не пришло ответа на её мольбу из грозной «Ладони Божьей Руки».