Победа Барбары Уорт - Райт Харольд

«Отбегался! Пилот? Ох! Вы же не хотите сказать — не хотите…»

Эйб объяснил просто: «Нога у него была сломана, подняться он не мог. Ничего нельзя было для него сделать. Он так мучился, что я… За этим я и одолжил ваше оружие».

Долгое время она сидела совсем неподвижно, а мужчина, поняв, что ей хочется побыть одной, тихо отошёл немного вверх по каньону, за выступ скалистой стены. Неторопливо усевшись на валун и достав из кармана фланелевой рубахи табак с бумагой, он скрутил самокрутку. Глубокая затяжка — и серое облачко медленно поднялось от его губ и ноздрей. Наклонившись, он аккуратно собрал горсть острых камешков и, один за другим, лениво швырял их к противоположной стороне каньона. Ещё одна щедрая затяжка дыма — и вторая горсть камешков последовала за первой. Затем, поднявшись, он бросил самокрутку и вернулся к ней.

«Думаю, нам пора идти», — он замялся, — «сестрёнка».

Она подняла на него взгляд с понимающей улыбкой. «Спасибо тебе — Эйб. Можно нам вернуться вон через тот холм, как думаешь? Я… мне не хочется видеть его снова».

Вместе они взобрались на низкий холм у устья каньона, откуда он увидел несчастье, покуда девушка решительно держала взгляд устремлённым вперёд, чтобы не видеть мёртвого коня на равнине внизу. Когда вершина холма оказалась между ними и каньоном, она попросила его остановиться, и вместе они стояли, глядя вниз и вдаль, на широкие просторы Королевской Впадины.

«Разве не величественно? Разве не жутко?» — сказала она тихим, благоговейным тоном. — «Прямо-таки больно. Кажется, будто зовёт — зовёт; ждёт — ждёт кого-то. Порой мне думается, что, может, меня. Я боюсь её — ненавижу её — люблю её так сильно». Голос её дрожал от сильного чувства, и землемер, взглянув на неё, увидел её широко раскрытые глаза, её напряжённое выражение — и почувствовал, как и Провидец, что она и вправду чем-то схожа с пустыней.

«Ты часто сюда ездишь?» — спросил он с любопытством.

«Да, часто», — ответила она. — «Мне никак не обойтись без моей Пустыни, а отсюда её лучше всего видать. Провидец всегда приезжает сюда со мной, когда может. Как думаешь, освоят ли когда-нибудь эту землю?» Она повернулась к нему с этим вопросом.

«Ну, этого никто наперёд сказать не может, знаешь ли», — медленно ответил он. — «Изысканий тут ещё никогда не проводили».

«А вот я, — заявила она с горячностью, — я знаю. Так и будет. Слушай! Разве не слышишь, как она зовёт? Мне думается, именно этого она и дожидалась все эти века».

Землемер улыбнулся, точно потакая ребёнку. «Может, ты и права», — сказал он.

«Вот теперь ты надо мной смеёшься», — быстро отозвалась она. — «Все так делают: отец, и Провидец, и Техас, и Пэт. Но вот увидишь! Хотя мне и думается, что Провидец в глубине души считает, что я права, только он всегда, как и ты, говорит, что изысканий никогда не проводили; а порой мне кажется, что даже отец — в самой глубине сердца — тоже в это верит».

Всю долгую дорогу до дома Барбары они говорили о Пустыне и о мечтах Провидца об Освоении земель; и Эйб рассказал ей, как наконец те «тупоголовые капиталисты», как называла их Барбара, открыли глаза. Сам великий Джеймс Гринфилд прочёл статью Провидца «Освоение земель с точки зрения вкладчика» и написал ему письмо. В итоге этой переписки инженер отправился в Нью-Йорк; и теперь компания, учреждённая Гринфилдом, посылала его на юг осмотреть большую территорию и составить доклад о возможностях её освоения.

Когда они добрались до дома Барбары, там застали самого Провидца. Пятнадцать лет не оставили заметных перемен в облике инженера. Стан его по-прежнему был крепок и прям, разве что волосы чуть тронула седина. Но внимательный наблюдатель заметил бы в его лице, в минуты покоя, лёгкий налёт грусти — то неописуемое выражение человека, что начинает всё меньше верить в собственные силы, или, вернее, после многих разочарований начинает сомневаться, доведётся ли ему дожить до воплощения самых заветных своих замыслов. Не потому, что он меньше верит в свои видения, а потому, что теряет надежду сделать их понятными для других.

Когда вечерняя трапеза закончилась, землемер попрощался, ибо экспедиция должна была тронуться поутру, а у него ещё оставались дела. Когда он ушёл, Барбара присоединилась к отцу и инженеру на веранде. «Вот они», — сказала она. — «Правда же, хорошо я их для вас сберегла?» Она протягивала Провидцу коробку сигар.

«И правда хорошо», — отозвался инженер довольным тоном, доставая прохладную, влажную гавану. — «Ты славная, добрая девочка».

Джефферсон Уорт табака не употреблял, но в доме издавна повелось неписаное правило: Провидец, когда приезжал, непременно должен был выкурить свою вечернюю сигару на веранде, а хранительницей запасов должна была быть Барбара. Ей нравилось видеть, как крепкое лицо друга внезапно выступает из сумерек при вспышке спички, и наблюдать, как в темноте разгорается и тлеет огонёк сигары, покуда они беседуют.

«А что скажешь про своего брата Эйба, Барбара?» — спросил большой инженер, когда сигара его хорошо раскурилась. — «Небось заговорил тебя чуть не до смерти?»

Девушка рассмеялась. «Едва ли у него был на то случай. Обычно ведь я больше всех говорю, знаете ли».

Провидец усмехнулся. «Эйб мне как-то сказал, что большую часть времени чувствует себя устрицей, а остальное время так злится на себя за то, что он устрица, что не может и слова подобрать по делу».

«По-моему, он просто замечательный!» — с жаром возразила Барбара.

«Так и есть», — искренне отозвался инженер. — «Не знаю в нашем деле другого человека, на кого я мог бы положиться так безоговорочно в работе определённого рода. Понимаешь, Эйб родился и вырос в диких, необжитых краях, и у него природный дар к своей работе, что граничит почти с гениальностью. При таком знании природы, добытом через его удивительную наблюдательность и способность делать выводы, сомневаюсь, что у Эйба Ли сегодня найдётся равный среди тех, кого можно назвать 'разведчиком-землемером'. Верю, что сделан он из железа. Голод, холод, жажда, зной, сырость — на него, кажется, ничто не действует. Он перегонит, переработает, пересидит и перехитрит любого мужика, какого я только встречал. У него звериное чутьё находить дорогу и самые крепкие нервы, что я видел. Его честность и верность граничат почти с фанатизмом. Но робок он и застенчив, точно школьница, и чувствителен, как стеснительный мальчонка. По чести говоря, верю, что сегодня он смыслит в великих инженерных делах Запада куда больше, чем девять из десяти дипломированных инженеров, но видал я, как он час просидит совсем немой, до полусмерти напуганный, слушая пустую болтовню какого-нибудь бойкого желторотика, у которого чернила на дипломе ещё не просохли. Но поставь его в поле, во главе партии из тех же самых молодцов, и он будет боссом до последнего колышка на линии, до последнего куска еды в упряжке, хоть бы ему пришлось половину из них уложить, чтоб этого добиться. Полагаю, ты решишь, что я малость увлёкся, расхваливая свою правую руку», — закончил он с коротким извиняющимся смешком, — «да так оно и есть. Всё потому, что я его знаю».

Он чиркнул ещё одной спичкой, и Барбара на миг увидела его лицо. Когда спичка погасла, она глубоко вздохнула. «Я рада, что ты это сказал», — тихо промолвила она. — «Мне хотелось, чтоб ты это сказал. Уверена, он это заслужил».

Затем они заговорили о новой экспедиции Провидца, что должна была отправиться на юг на рассвете, и Барбаре казалось, будто сам воздух был пропитан предчувствием великой эпохи, когда человеческий род направит все свои силы на то, чтобы обратить миллионы акров пустынной, голой пустоши в плодородные фермы да прекрасные дома для людей.

На рассвете девушка уже была на ногах, чтобы проводить Провидца. «Хотела бы я, — сказала она с тоской, стоя с ним мгновение у калитки, — хотела бы я, чтоб это мою Пустыню вы с Эйбом отправлялись обследовать».

Инженер с улыбкой ответил: «Может статься, придёт когда-нибудь и это».

«Я знаю, что придёт», — просто сказала она.