Победа Барбары Уорт - Райт Харольд

И покуда она стояла перед ним во всей прекрасной силе своей юной женственности, Провидец ощутил ту нежную, таинственную власть её натуры — ощутил её с отцовской любящей гордостью. «Верю, ты и правда знаешь, Барбара», — сказал он. — «Верю, что знаешь».

ГЛАВА V

ЧТО РАССКАЗАЛ ИНДЕЕЦ ПРОВИДЦУ

Творя Пустыню Барбары, режущая каньоны, строящая дельту река не считала веков своего труда; режущие скалы, творящие берега волны не вели счёта эпохам своей работы; палящее, неизменное солнце и сушащие, гонящие пески ветры не заботились о годах. Оттого и время истинного начала того, что произошло в этой земле моего рассказа, неведомо.

Где-то в той вечности, что лежит позади всех минувших дней, великая река нашла солёные волны океана на глубине многих саженей там, где теперь лежит Королевская Впадина, и простиралась на сто семьдесят миль к северу от того берега, что принимает их плеск и поныне. Медленно, сквозь века той эпохи всех начал, река, прорезая каньоны и долины на севере и унося на юг груз своего ила, возвела с востока через залив до Одинокой Горы могучую дельтовую плотину.

К югу от этой новой земли океан всё ещё принимал реку; к северу же залив обратился во внутреннее море. Верхний край этого новорождённого моря бился без толку о цепь низких, голых холмов, за которыми лежали многие мили безводного края. К востоку тянулись ещё многие мили унылой пустоши. А меж этим морем и родным океаном на западе, простираясь на юг мимо дельтовой плотины, горы Береговых хребтов преграждали путь всякому облаку, несущему влагу, и заворачивали вспять всякий поток, дающий жизнь. Так пойманные и беспомощные, светлые воды, со всей своей жизнью, оказались под неизменными, свирепыми, палящими лучами полутропического солнца и съёживались под неутомимым напором сухих ветров. Века той эпохи, всё так же несчитанные, тоже прошли, и дно того моря лежало голым, сухим и безжизненным под пылающим небом, всё так же битое немилосердным солнцем, всё так же обдуваемое жгучими ветрами. Место, что некогда держало радостные воды со всей их кипучей жизнью, стало пустой чашей слепящего песка, дрожащего зноя, жуткой смерти. Не замечая содеянного разрушения, река несла свой путь дальше.

И так — стиснутая горной стеной, голыми холмами да безводными равнинами; забытая океаном; покинутая рекой — та жаждущая земля лежала, самым одиноким, самым пустынным клочком на всём этом великом Западном континенте.

Но река не могла учинить это разрушение, не отдав пустыне заодно ту богатую силу, что собрала со своих притоков. Смешанный с песком древнего морского дна, лежал ил из дальних гор, холмов и равнин. Та чаша Смерти была не просто пыльной могилой былой жизни; то была гробница, что хранила огромное сокровище жизни грядущей — жизни, что придёт, когда века сотворят и своих избранных, способных сказать реке: «Верни своё!» — людей, способных властью своей повелеть богатой жизни внутри гробницы явиться на свет.

Но избранные люди — не плод годов, а зачастую и не плод веков. У людей моего рассказа тоже есть свои истинные истоки в эпохах, слишком далёких, чтобы их счесть. Главные страсти, направляющие инстинкты, ведущие желания и гонящие страхи, что рубят, режут, лепят и кроят род людской, столь же не считаются с годами, как волна, река, солнце и ветер. Оттого забытая земля хранила своё богатство, покуда Время не сотворит великанов, способных его взять.

За века тех забытых эпох, что шли на созидание пустыни Королевской Впадины, семьи людские медленно вырастали в племена, племена медленно вырастали в народы, а народы медленно вырастали в целые миры. Новые миры старели; и другие новые миры открывали, изучали, обживали и тоже старили; война, голод, мор и достаток рубили и лепили, резали, строили и кроили — так же, как волна, река, солнце и ветер. Царства земли, воздуха и воды отдавали своё богатство по мере того, как человек набирался сил, чтобы его взять; стихии склоняли шею под его ярмо, служа и поднося ему по мере того, как он набирался мудрости повелевать; глушь отступала, горы обнажали своё нутро, пустоши платили дань по мере того, как он набирался отваги приказывать.

Через весь широкий континент следы дикой жизни затоптали широкие скотогонные тропы, пути стад отметили колёса переселенческих фургонов, а дороги неспешных упряжек обратились в быстрые стальные тракты. На Востоке великие города, принимавшие орды со всех земель, всё разрастались. На дальнем западном побережье многолюдство строилось, как строилось и на Востоке. На Юго-Западе одна дикая раса сменяла другую, покуда наконец медлительные падре не догнали быстроногого индейца, а грубая цивилизация, что стала возможной благодаря священникам, в свой черёд не обогнала и самих священников.

Вокруг земли моего рассказа, забытой под сухим небом, этот вечно неспокойный, вечно вздувающийся прилив жизни кружился и вился — кружился и вился, но не касался её. На западе он доходил до самого подножия суровой горной стены. На востоке одна дальняя рябь дотянулась даже до реки — тогда родился Рубио-Сити. Но Пустыня ждала, безмолвная, жаркая и грозная в своём запустении, храня свои сокровища под печатью смерти до прихода сильных; ждала, покуда те же силы, что творили людей на протяжении долгих веков, не завершат и свою работу; ждала этой эпохи — твоей и моей эпохи — эпохи Провидца и его товарищей — дней моего рассказа, дней Барбары и её друзей.

Экспедиция Провидца, возвращаясь с юга, разбила лагерь на берегу Рио-Колорадо в двадцати милях ниже Рубио-Сити. То была последняя ночёвка перед возвращением. Ужин был окончен, и люди с трубками да самокрутками устроились кто как в разных беспечных позах отдыха после долгого дня. Их обожжённые солнцем лица, закалённые фигуры и потёртая, запятнанная пустыней одежда свидетельствовали о неделях труда под открытым небом, в этом почти безводном краю. Кто был старожилом — ветераном не одной такой кампании. Двое были новичками, в первой своей поездке. Все были крепкими, ладно скроенными, полными сил образчиками смышлёного, здорового мужского племени, ибо ни в одном ремесле, не исключая ни армию, ни флот, не сыскать людей крепче, чем наши инженеры-путейцы.

Легко разговор зашёл о завтрашнем вечере в Рубио-Сити — о банях и цирюльниках, о добрых постелях, чистой одежде да обедах, о радостях цивилизации и будущих возможных работах. Немало добродушных подначек ходило туда-сюда с сердечным задором. Шутки, что успели поистрепаться за все эти дни и ночи, покуда партия была отрезана от всякого другого общества, оживали с новым интересом. Случаи и происшествия поездки пересказывались и обсуждались со смаком, то тут, то там перемежаясь замечаниями о самой работе, ещё свежей в памяти.

Эйб Ли, сидя спиной к колесу фургона, вытянув перед собой длинные ноги, слушал, наслаждаясь этим на свой лад, принимая свою долю подначек с медленной улыбкой, выпуская большие клубы дыма от самокрутки и лишь изредка вставляя слово или короткую фразу в общий разговор. Эйб был здесь как дома, среди этих людей, в пустынной ночи. Под началом Шефа он был для них хозяином — уважаемым, любимым, вызывающим восхищение. Но старожилы знали: завтра, в городе, среди тех же самых людей, в обычном платье, на улице или в гостинице, этот землемер станет застенчив и неловок, точно деревенский паренёк. Оттого его подначивали насчёт его многочисленных зазноб в Рубио-Сити и пересказывали вымышленные от первого до последнего слова любовные похождения и романтические приключения, что якобы случались с ним в разных краях страны за все годы, что они его знали. Ни один из них не удивился бы больше, узнай он о приключении Эйба в тот полдень, накануне их отъезда из Рубио-Сити, и о том, как каждый день тяжкого, изнурительного труда в экспедиции перед ним стоял образ той девушки, которую он высмотрел в свой полевой бинокль.

Когда огонь острословия перекинулся на другую мишень, Эйб медленно поднялся на ноги и выскользнул из круга. Тихо подойдя к кухонному фургону, где китаец сидел, покуривая в одиноком величии, он спросил: «Винг, где Шеф? Я видал, ты с ним недавно говорил».