Джентльмен Джим (ЛП) - Мэтьюз Мими

Это было нелегко.

Его грудь казалась высеченной из мрамора. Каждый мускул, каждый изгиб обнажённой кожи был идеально очерчен. Он был элегантен и властен, как статуя греческого бога или героя. Всё его мускулистое тело излучало силу.

Николас в её юности был худощавым и долговязым. Гораздо менее устрашающим, на её взгляд. Она гадала, чем он занимался, чтобы развить такую мускулатуру. Джейн говорила, что он спортсмен, но несколько поблекших шрамов на его груди и плечах говорили скорее о выживании, чем об удовольствии.

И он выжил.

Более того. Каким-то образом он выстроил себе новую жизнь — совершенно новую личность. За эти десять лет он стал другим человеком.

Мэгги нахмурилась, осматривая рану на его руке. Разорванная плоть была довольно аккуратно зашита чёрной нитью.

— Это работа Энцо, полагаю. Надеюсь, ты тщательно промыл рану перед этим?

Сент-Клер хрипло подтвердил.

Она коснулась края раны. Он вздрогнул от прикосновения её пальцев и снова — когда она провела костяшками по его обнажённому предплечью. Она сомневалась, что его реакция была вызвана только болью. Чем больше она касалась его, тем больше подозревала, что под этой напряжённой внешностью он тоже жаждет и дрожит, как и она.

Их взгляды встретились.

— Тебе очень больно?

Он пристально посмотрел на неё в ответ.

— Это пытка.

Её сердце сильно забилось.

— И для меня тоже.

Она вложила свою руку в его, с наслаждением чувствуя, как его пальцы смыкаются вокруг. Его хватка была крепкой. Властной. Он наклонил голову, когда она прильнула к нему.

— Николас…

Его губы нашли её рот, заставив замолчать поцелуем. В нём не было ничего нежного. Его губы прижались к её с грубой силой, жаром желания и мужской требовательностью. Поцелуй был отчаянным. Не просто сладким.

И она растаяла.

Иначе не описать.

Её колени подкосились, и она растаяла в его объятиях. В его руках и в его поцелуе. Она прильнула к нему, пока он завладевал её ртом.

— Мэгги, — прошептал он низким голосом. — Я не могу…

— Всё в порядке.

Её руки обвились вокруг его шеи. И когда он попытался отстраниться, собрав остатки джентльменской сдержанности, она притянула его лицо к себе и снова поцеловала.

Ему не требовалось большего поощрения. Чем больше она отвечала, тем больше он требовал. Она охотно уступала, её полуоткрытые губы приникали к его. На вкус он был как бренди и мужское тепло. Опьяняющая смесь. Она мгновенно лишала её разума.

Сент-Клер, казалось, ощущал то же. Он тяжело дышал, его большие руки скользили по её талии и спине, обвивались вокруг шеи, удерживая на месте, а губы сливались с её губами.

Один поцелуй вёл к другому, и ещё к одному — следующий начинался до того, как заканчивался предыдущий. И всё это время в ней нарастала боль — страстная жажда чего-то, чего она не могла выразить словами. Это делало её такой же дикой и отчаянной, как он, и она целовала его, пока не перехватило дыхание. Пока она, казалось, не могла больше держаться на ногах.

Его руки крепко обхватили её. Он поднял её на кровать, уложив на смятые подушки и покрывало. У неё было мгновение, чтобы собраться с мыслями, прежде чем он наклонился над ней, заключил в объятия и снова поцеловал — горячо, глубоко, так, что у неё перехватило дыхание.

Боже. Боже.

Она выдохнула ему в губы.

— Подожди.

— Я и так ждал слишком долго.

Её пальцы запутались в его волосах, нежно дёргая.

— Ты меня задушишь.

— Я хочу поглотить тебя. — Он осыпал горячими поцелуями её щёки, подбородок, горло. — Если бы ты знала, что я выстрадал…

— А я? А что я выстрадала?

Она снова потянула его за волосы, заставляя посмотреть ей в глаза. Её тело жаждало ещё больше его поцелуев, его прикосновений. Но ещё больше она жаждала другого. Ей нужно было — она требовала — правды.

— Почему ты не вернулся ко мне?

Он долго смотрел на неё сверху вниз. Выражение страсти медленно покидало его лицо. На смену пришло что-то, чего она не могла определить. Его горло сжалось, когда он сглотнул. А затем он лёг рядом, положив голову на подушку рядом с её.

— Я хотел.

— Но ты не вернулся. Ты не прислал ни одного письма.

Она смотрела на него в тусклом свете свечи, их лица были в нескольких дюймах друг от друга.

— Почему?

— Потому что… — В его серых глазах появился странный блеск. — Чтобы двигаться дальше… мне нужно было отпустить тебя.

Сент-Клер никогда не думал, что произнесёт эти слова вслух, а уж тем более — самой Мэгги Ханиуэлл. Признаться ей, что, покинув Бисли-парк, начав превращение в Джона Бересфорда, виконта Сент-Клера, он был вынужден считать её неотъемлемой частью своего несчастливого прошлого. Прошлого, которое лучше было забыть.

Мне нужно было отпустить тебя.

Это был единственный способ выжить.

— Я понимаю, — сказала она. Но это не помешало боли подступить к её глазам.

Вид этой боли сжал ему грудь. Он коснулся её щеки. Кожа под его пальцами была мягкой, как тёплый шёлк.

— Мэгги…

— Я и вправду понимаю. Даже понимаю, почему ты нашёл Фреда.

Одно лишь упоминание имени соперника заставило мышцы Сент-Клера напрячься от гнева.

— Я его не искал. — Не искал. По крайней мере, изначально. — Я случайно увидел его днём на Бонд-стрит вскоре после приезда в Лондон.

Фред прогуливался по другой стороне улицы в компании модного приятеля. Было невозможно не узнать эту бычью походку и медный оттенок волос. Невозможно забыть это самодовольное выражение.

В тот миг, выходя от Уэстона после заказа полдюжины новых сюртуков, долго подавляемая реальность его прошлого нахлынула на него с пугающей силой. Все обиды и удары юности. Вся эта клокочущая ярость. Глубокое чувство несправедливости и выстраданное, до костей, желание однажды свести счёты.

Он думал, что оставил эти чувства позади. Запер их и выбросил ключ в глубины Тибра. Он похоронил их там, в Италии — необходимая жертва, чтобы превратиться в того джентльмена, каким был сейчас. Но на Бонд-стрит эти чувства жестоко воскресли.

— А позже? — спросила Мэгги. — В игорном доме?

— Боюсь, это было не так случайно, как могло показаться.

Она не выглядела удивлённой.

— Ты всё это подстроил, как я понимаю.

— Да.

Потребовалось мало усилий, чтобы выяснить, где Фред проводил вечера, и ещё меньше — устроить там своё появление. Игорный дом был полон дыма и полумрака, а способности Фреда к узнаванию не улучшились от выпивки. Он совсем не узнал Сент-Клера.

Но Сент-Клер узнал его.

И не было в его жизни ничего более удовлетворяющего, чем пустить пулю в плечо Фреда.

— Ты мог бы подстроить встречу и со мной, — сказала Мэгги.

— Я не мог. — Сент-Клер помолчал, затем мрачно добавил: — И не из-за того, что ты сказала в Гайд-парке — будто моя ненависть к нему пережила любовь к тебе.

— Тогда почему? — В её глазах мелькнула уязвимость.

Он не отрывал от неё взгляда. Лежа рядом на завешенной кровати, лицом к лицу в полутьме, они казались снова детьми, делящимися секретами.

Но не совсем детьми.

Он был взрослым мужчиной — полураздетым, раненым и наполовину пьяным. А она — прекрасной, манящей женщиной. Его женщиной.

Быть с ней откровенным было единственно возможным.

— Потому что… я знал, что если увижу тебя снова, то развалюсь на куски. Всё, чего я добился — мой титул, поддержка Аллендейла, сама жизнь, которую я теперь веду. Я знал, что, увидев тебя, рискну всем, чтобы вернуть тебя, даже если это будет стоить мне самого себя.

Она бросила на него укоризненный взгляд.

— Как мрачно ты на это смотришь. Ты видел меня той ночью на Гросвенор-сквер, и твой мир не рухнул.

Его губы искривились. Она не знала. Не могла постичь власть, которую имела над ним. Как вид её поразил его той ночью. В один миг он был Джоном Бересфордом, стоящим у камина в библиотеке после вечера в клубе. А в следующий — снова Николасом Ситоном. Как будто во вселенной открылась трещина и швырнула его обратно в Сомерсет. Не в денник конюшни сквайра Ханиуэлла, а на поляну, покрытую незабудками, где он лежал со своей голубоглазой любовью, сердце, переполненное обещанием завтрашнего дня.