Джентльмен Джим (ЛП) - Мэтьюз Мими

Нет, его мир не рухнул, но его ландшафт изменился кардинально. Ночной визит Мэгги воскресил прошлое для него ярче, чем дюжина встреч с такими, как Фредерик Бертон-Смит. Не гнев и ярость, а те редкие моменты сладости. Тепла и безоговорочной преданности.

Ему стоило невероятных усилий сохранять невозмутимость. Удерживать ледяную сдержанность и ту вымученную джентльменскую интонацию в голосе. Единственным спасением было то, что она, казалось, не узнала его.

Или так он думал до их прогулки в Гайд-парке.

— Тебе совсем не было любопытно, где я и как сложилась моя жизнь? — спросила она. — Даже если не хотел меня видеть, мог бы хотя бы навести справки.

— С какой целью? Я предполагал, что ты давно замужем. Обзавелась мужем и детьми. — Он скривился. — Я предпочёл бы не знать точных подробностей.

На её губах мелькнула слабая улыбка.

— Значит, ты всё же думал обо мне?

— Вначале я только о тебе и думал. Прошли годы, прежде чем я смог оставить свои грёзы позади. — Он стал старше. Мудрее. Более способным к самодисциплине. — Но даже тогда…

— Что? — спросила она.

Он помолчал, пальцы его гладили изгиб её щеки. Когда он снова заговорил, голос его охрип от воспоминаний:

— Иногда, стоя на палубе корабля в полночь или проезжая в одиночестве по какой-нибудь пустынной дороге при лунном свете, я чувствовал страннейшее ощущение. Резкий рывок, тянущий за сердце. Будто нить закреплена там, связывая меня с кем-то другим, где-то там, в огромном мире. Я всегда воображал, что это ты. Воображал и гадал, чувствуешь ли ты то же самое.

Слеза скатилась по щеке Мэгги.

— Я чувствовала. Чувствую и сейчас.

Он смахнул слезу, проклиная себя за то, что вызвал её.

— Прости, Мэгги. Так жаль, что причинил тебе боль. Что не сдержал обещания.

— Я ждала тебя. Так долго.

Жгучее жжение кольнуло его в глазах.

— Прости, — повторил он. — Я хотел вернуться, но… пути назад к тебе не было. Не тем мальчишкой, каким был. Не Николасом Ситоном.

— Ты говоришь о нём, как о совершенно другом человеке.

— Я и стал считать его таковым. Молодым, несчастным парнем, которого я похоронил где-то в Италии.

Новые слёзы навернулись ей на глаза.

— А лорд Сент-Клер?

— Родился в том же месте. Можно сказать, из пепла Ситона. Человек, которым я должен был стать. Кем стал бы, если бы всё сложилось иначе. — Он понял, как бессмысленно это должно звучать. — Всё стало чертовски запутанным.

— Да, довольно, — согласилась она. Она положила узкую ладонь на его обнажённую грудь, скользнула вверх, коснувшись десятилетнего шрама от фредовского хлыста. Её пальцы обвились вокруг его шеи. — Но ты сейчас здесь. Это единственное, что для меня сейчас важно.

Он склонил голову и очень мягко поцеловал её в губы. Их дыхание смешалось, губы разомкнулись и вновь слились. Пульс его забился. Потребовалась вся сила воли, чтобы оторваться от неё.

— Ты сможешь когда-нибудь простить меня? Я знаю, не заслуживаю…

— Конечно, я прощаю тебя. Жаль только, что у тебя не хватило благоразумия довериться мне раньше. Поверить мне достаточно, чтобы объяснить, кто ты на самом деле.

— Кто я на самом деле, — повторил он с горькой усмешкой. — Это сложнее, чем ты думаешь.

— Я начинаю это понимать. — Она нахмурилась. — Сын графа Аллендейла, Джеймс Бересфорд — человек, которого ты называешь своим отцом… Он и вправду был твоим отцом, да? Он и был «Джентльменом Джимом».

Пальцы Сент-Клера замерли на её щеке. Он почувствовал тревожную смесь облегчения и тревоги.

— Откуда ты знаешь?

— Что-то сказала тётушка Джейн. Она вечно путает людей с их предками. Она мельком увидела тебя сегодня вечером в окно кареты и подумала, что ты твой отец — Джим, назвала она тебя. — Мэгги изучала его лицо. — Это правда, да?

— Правда, — признал он. — Джеймс Бересфорд и был «Джентльменом Джимом».

Он не осознавал, каким грузом была эта правда, пока не признался ей. Никто больше не знал об этом, кроме деда. А граф Аллендейл не любил говорить о прошлом. Во всяком случае, о его прошлом. Его детство в Сомерсете было темой, которую граф пресекал почти с первой их встречи.

— Как же ты вообще узнал? — спросила Мэгги. — В ту ночь, когда ты уехал из Бисли-парка, у тебя было лишь слабое подозрение. И то лишь, что разбойник — твой отец, а не дворянин. — Её глаза расширились от внезапной мысли. — Ты спрашивал о нём в том придорожном кабаке в Маркет-Бэрроу? Там, где работала Дженни?

Большой палец Сент-Клера медленно погладил её подбородок. Затем он опустил руку и тяжело выдохнул.

— Я не поехал в Маркет-Бэрроу. Не мог рисковать. Это значило бы ехать вглубь страны, а не к побережью.

— Но как же…

— Я отправился в Бристоль, как и планировал. Спрашивал о «Джентльмене Джиме» в каждом кабаке на пути. Всё это время я боялся, что власти нагонят меня и вернут в Сомерсет к виселице. И я боялся не только их. Однажды два моряка из королевского флота едва не завербовали меня силой. Мне удалось от них ускользнуть, но это было опасно близко.

— Я думала, ты, наверное, поступил на службу. Стал солдатом или моряком и ушёл воевать с Наполеоном.

— Ничего столь благородного. Я продолжил поиски «Джентльмена Джима». Продолжал искать — продолжать спрашивать. Чуть не погиб пару раз, заходя не в те места. — У него до сих пор остались шрамы в подтверждение. Мрачные напоминания о первых днях поисков отца. — Он не был столь романтичной фигурой, какой мы с тобой его представляли, Мэгги. Он был отпетым негодяем, вращавшимся в опасной компании. Ходили слухи, что он сбежал на континент. В Италию, как некоторые говорили, через Женеву.

— И ты сам отправился туда?

Он кивнул.

— Я купил место на торговом судне, идущем в Амстердам. — Он до сих пор помнил, с леденящей душу ясностью, как мучился морской болезнью в том плавании. И затем — тот первый вкус ржаного хлеба с селёдкой, когда корабль наконец пришвартовался. Вкусы, столь отличные от всего, что он ел в Англии. — Слава Богу за те деньги, что ты мне дала. Они спасли мне жизнь не раз и не два. Обеспечивали крышу над головой и еду в желудке, пока я пересёк Альпы до Милана.

— Такой долгий путь, — сказала она. — Тебе когда-нибудь было страшно?

— Часто. Путь был опасным, и большую часть его я полагался на проводников и попутчиков, встреченных в дороге. Я постоянно боялся, что кто-то из них перережет мне горло, пока я сплю. Это было дьявольским стимулом выучить как можно больше языков. Немного немецкого. Немного итальянского. Даже немного французского. Достаточно, чтобы не быть беспомощным — и чтобы не звучать слишком по-английски. В то время английский язык был обузой.

— Жаль, что я не могла быть с тобой.

— Ты была со мной, — сказал он. — Каждый день. Каждую ночь. — Это он тоже помнил с мучительной ясностью. Тоску по ней. Глубинную, из души исходящую тоску, до боли отточенную годами попыток — и неудач — забыть. — Так много я хотел рассказать тебе. Поделиться с тобой. Всё, что видел и слышал. Все смешные истории, которые, я знал, рассмешат тебя.

Слёзы блеснули в её глазах. Она смахнула их.

— Я завидую твоим приключениям.

— Не завидуй слишком сильно. Мой дед был суровым надсмотрщиком. Я порой задавался вопросом, не лучше ли мне было принять королевский шиллинг.

— Когда ты впервые услышал о нём?

— Только в Милане. Там, в пансионе, был один англоговорящий человек. Он направил меня в Венецию — на виллу, где остановился граф Аллендейл.

Она нахмурилась.

— Но откуда этот человек знал, куда тебя посылать? Ты не хочешь сказать, что он знал правду о личности «Джентльмена Джима»?

— Он ничего не знал о «Джентльмене Джиме». Он узнал меня. За несколько лет до этого Аллендейл приезжал в Италию искать сына. Он показывал людям миниатюру. — Губы Сент-Клера на мгновение исказила горькая улыбка. — Оказывается, миссис Эпплвайт была права все те годы назад. Я и вправду имею поразительное сходство с отцом. Кто-то мог бы даже принять нас за одного человека. Аллендейл понял с первого взгляда, что я его внук.