Маскарад - Хейер Джорджетт

Она вышла, напевая старинную песенку и наблюдая, как хмурится брат, думая о завтрашнем дне, хотя сама оставалась спокойна. С ее-то ростом проблем не возникнет. Она смотрела на мир безмятежно и без тревоги.

Правда в том, что она настолько привыкла к своему опасному положению и переменам внешности – своей и Робина, что ее уже не так легко расстроить. Ее не обескураживала создавшаяся ситуация. Она верила в свои силы и поэтому печалилась о том, что зависит от изобретательности своего повелителя. Невозможно идти тропами, которые он прокладывает, не выказав восхищения хитрости джентльмена. Пруденс испытывала к нему уважение, смешанное с любовью, но не лишенное некоторой доли иронии. Она с юмором признавала его непостижимость, это ее не тревожило. Она плясала под его дудку, считалось, что ей недостает авантюризма. Сейчас он, возможно, сердится на то, что отец окружил себя тайной, но при этом наслаждается приключениями, благодаря игривому и безрассудному характеру он оказывается в переделках, которых даже старый джентльмен не в состоянии предугадать. Тем не менее Робин смотрел на мир серьезно, чего недоставало Пруденс. Ему была присуща и восторженность, и он воспринимал жизнь как нечто большее, чем пышное зрелище, как думала Пруденс.

Похоже, крах последнего рискованного предприятия он принял близко к сердцу. Точнее, увидел все гораздо яснее, чем сестра. Она предполагала, что именно восторженный темперамент и приказы отца побуждают его участвовать в рискованных авантюрных предприятиях. Однажды он рыдал о Каллодене в старом доме в Персе, уткнув голову в колени сестры, рыдал отчаянно и душераздирающе, утирая слезы и клянясь, что больше не допустит поражения. Пруденс все равно, кто останется на троне – Стюарт Чарльз или Георг Германский; она подозревает своего повелителя, не принимая в расчет его героический пыл.

Они были вовлечены в это восстание, бог знает, по какой причине попали в эти сети, прежде чем догадались. Это вполне в духе мистера Колни. Он произнес прекрасную речь, и, казалось, теперь все они стали якобитами. Год назад, во Флоренции, все они были французами, а перед этим случился некий игорный дом во Франкфурте, чей владелец неожиданно исчез, захватив с собой сына и дочь, чтобы принять участие в дележе пирога, состряпанного Морицем Саксонским.

Французы, немцы, якобиты – для Пруденс все они на одно лицо. Но Англия – это нечто другое. Пруденс питала к этой стране нежные чувства и теперь нашла ее очень уютной. Несомненно, в ней сказывалась мать – крупная, красивая улыбающаяся женщина, которая умерла в Дьеппе, когда Робин был еще ребенком.

Пруденс напомнила об этом Робину на следующее утро, перед их отъездом в Лондон.

Ее слова его позабавили.

– Боже, моя дорогая, ты просто олицетворение незыблемости Англии, – заметил он, раскрашивая себе лицо. – Ты поскачешь вместе с горой?

– Полагаю, что да. – Взгляд мисс Пруденс остановился на Джоне, тот упаковывал бритву хозяина. – О, ля-ля, мальчик мой, ты уже бреешься? Но ведь у тебя нет ни волоска на подбородке!

Это восклицание вызвало мрачную улыбку слуги.

– Вы бы оба вели себя осторожнее, – посоветовал он. – Иначе мы все рискуем болтаться на виселице. Джентльмен с сонными глазами все понял, гарантирую вам.

– А почему ты шарахаешься от горы? – поинтересовался Робин. – Я бы так и скакал кругами вокруг нее.

Джон взглянул на молодого хозяина с грубоватой нежностью.

– О, какой вы ловкий, хозяин Робин, но большой джентльмен понимает все, несмотря на свой вялый вид.

Пруденс уселась верхом на стул и обхватила руками спинку. Положив подбородок на руку, она взглянула на Джона и лениво произнесла:

– А где старый джентльмен, Джон?

Флегматичное лицо слуги не выражало никаких эмоций.

– Я прожил с ним больше, чем вы, мисс Пру, и не стану отвечать на этот вопрос.

– И как долго ты жил с ним, Джон?

– Еще до того, как вы родились, хозяйка.

Робин положил заячью лапку и встал.

– Э, да ты чертовски скрытен, не так ли, Джон? Может быть, ты знаешь, что он сейчас делает?

– Может быть, и знаю, а может быть, и нет. Что сегодня наденет ее светлость?

Двадцать минут спустя Робин в платье из канифаса и розовых лентах вошел в кофейную комнату. На голове красовалась соломенная шляпка с розочками и еще большим количеством лент. Пруденс, весьма представительная в штанах из оленьей кожи и камзоле цвета кларета, держала в руках хорошенькую мантилью, готовая в любую минуту накинуть ее на плечи мадам Робин.

Мисс Летти с нетерпением ждала отъезда. Время для него было самое подходящее. Робин и леди скромно уселись в фаэтон, а немного позади, в качестве эскорта, скакали мистер Мэрриот и сэр Энтони.

Конечно, возникли вопросы. Пруденс подготовилась к ним и отвечала без запинки. Она рассказывала о доме в Камберленде – таком отдаленном – и о грандиозном путешествии на континент. Сэр Энтони молча принял это к сведению. Они дружески беседовали о заморских городах. Пруденс выказала замечательные знания различных мест; она и в самом деле объездила почти всю Европу, побывала даже в тех уголках, куда редко ступала нога представительниц прекрасного пола. Увидев, как поднялись прямые брови, она ожидала ответной реакции.

– Вы многое успели повидать в свои годы, мистер Питер, – заметил сэр Энтони.

– Нам по двадцать лет, сэр, – ответила она. На самом деле им было по двадцать шесть, но она выглядела подростком и знала это. – Я жила за границей с родителями несколько лет, пока не умерла моя мать. Она не могла выносить английского климата.

Сэр Энтони отвесил вежливый поклон и осведомился, где в Лондоне он может найти мистера Мэрриота.

– Моя сестра намеревается навестить миледи Ловестофт, сэр, – ответила Пруденс. – Я сопровождаю сестру и надеюсь, ее милость также и мне предоставит кров. Может быть, вы с ней знакомы?

– Поистине, весь мир знает леди Ловестофт! – воскликнул сэр Энтони. – Если она откажет вам или если вы устанете от чрезмерного количества юбок, мой дорогой мальчик, можете потребовать от меня приюта в любое время, как только пожелаете.

Пруденс вспыхнула от внезапного удивления и искоса взглянула на джентльмена. Казалось, сэр Энтони проникался к ней теплым чувством, и это так неожиданно. Она степенно поблагодарила его и узнала, что у него есть дом на Клэрджес-стрит.

В Лондон они прибыли уже в сумерках. Пруденс держалась в седле прямо, не подавая виду, что сильно утомлена. Первым делом надо было доставить мисс Летти к ее отцу, у него же они оставят сэра Энтони. Они не зашли в дом вместе с мисс Летти, сославшись на поздний час, однако мисс Мэрриот пообещала девушке встретиться с ней как можно скорее. Фаэтон направился на Арлингтон-стрит и вскоре остановился у дверей дома миледи Ловестофт.

Пруденс, облегченно вздохнув, спрыгнула с седла. Робин дотронулся до ее плеча.

– Ты вела себя мужественно, девочка моя. Наше путешествие окончено.

– Для остановки на некоторое время, – поправила Пруденс. – Мы, несомненно, закончим наши путешествия, но лишь тогда, когда попадем на небеса.

Чернокожий мальчик-паж провел их в гостиную – просторное помещение, декорированное позолоченной и желтой парчой. Похоже, миледи воздала должное новой французской мебели. Паж вышел, чтобы сообщить госпоже о прибытии гостей. Мисс Пруденс с комической гримасой огляделась вокруг:

– Сдается мне, миледи Ловестофт не изменилась.

Дверь отворилась и тотчас же плотно захлопнулась за вошедшей леди в огромном колышущемся шелковом кринолине, с живым лицом, узким разрезом черных глаз, в напудренном парике и со множеством украшений. Она остановилась у двери, и по мере того, как переводила взгляд с одного гостя на другого, ее узкие глаза становились еще уже, а лицо еще больше оживлялось, освещаясь улыбкой.

– Так, так и кто же из вас мужчина, мои крошки?

Пруденс отвесила ей поклон.

– Как вы пожелаете, мадам.

Миледи подошла к ней быстрыми энергичными шагами.