Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

– Если вы желаете получить свое наследство, – наконец проговорила она, чеканя слова, – вам придется сделать общественным достоянием не только тайные любовные свидания моего брата с юными созданиями, но и ваше сводничество, участие в оргиях за счет моего брата и то, что вы годами шантажировали его, угрожая скандалом.

– Простите… но я не представляю, о чем это вы.

– Еще как представляете, – сказала она и, приблизившись к нему, постучала пальцем по записной книжке. – Мой брат был развратником и содомитом, но еще он любил порядок и все записывал. Вам повезло, когда сгорел Ас-Айрас, но… предусмотрительный по своей натуре Амаро отправлял копии своих записей нотариусу. Здесь отражено все: снятая квартирка, затраченные средства и счета, имена юношей, посещавших это место… – Она зловеще помолчала; дону Марселино узел бабочки все сильнее сдавливал горло, он просунул палец, чтобы ослабить его. – Здесь также говорится и о ваших действиях, о том, сколько стоили юноши, сколько стоили ваши услуги – ведь именно вы приводили их – и даже сколько вы получали за свое молчание.

– Эта записная книжка ничего не доказывает, – сказал он, скребя редкую бородку.

– Это лишь часть доказательств, есть еще письма, – добавила Ирия. – Некоторые написаны вашей рукой, другие отправляли любовники Амаро, вымогая у него больше денег. В них также упоминают и вас. – Она сглотнула. Растерянный, побледневший дон Марселино нервно покачивался вверх-вниз и озирался по сторонам в первобытном ужасе. – Если хотите, можете оскандалить имя моего брата, но поверьте мне: содержимое книги и писем тоже выйдет на свет. Амаро уже не отправят за решетку, а вот вас – да.

Дон Марселино взглянул на нее так досадливо, словно считал, что жизнь к нему несправедлива, потому что отняла у него все, на что он, как человек умный и способный, имел полное право. Но он заблуждался на свой счет. Дон Марселино был посредственностью, вечно сомневающимся приспособленцем, дерзавшим выступить вперед лишь в тех случаях, когда его жалкое существование давало ему маленькое преимущество. Он хватался за такие возможности, как жаждущая наживы крыса, и полагал себя храбрецом, хотя на деле был трусом.

Ирия созерцала его отчаянье без тени жалости и позвонила в колокольчик, вызывая Пятую. Та вошла с карабином на плече, и от ее присутствия комната будто погрузилась в полумрак. Дону Марселино хватило одного взгляда на зловещую улыбку Пятой, чтобы уловить намек. Он немедленно вскочил на ноги, а смесь ярости с беспомощностью, искажавшая его лицо, обернулась паникой. Ирия подумала, что человек, имевший дело с городской гнилью, копавшийся в этой липкой трясине, продававший сластолюбцам человеческую плоть, должен бы проявить больше выдержки перед лицом ее управляющей. Она шагнула к нему и повернула его лицо так, чтобы он смотрел на нее, а не на винтовку Пятой. Ирия пригвоздила его к месту взглядом, подобно последнему удару топора, срубающему дерево, и мужичок отшатнулся.

– Ради вашего же блага надеюсь, что это наша последняя встреча. В противном случае боюсь, что сегодняшний разговор будет не худшим вашим воспоминанием.

Дон Марселино кивнул, мазнув бородкой по груди, и направился к выходу, не говоря больше ни слова. Он открыл дверь, за которой ждали два лакея, готовые препроводить его к воротам. Он выждал пару мгновений, покосился на кривую ухмылку Пятой. По блеску ее глаз было ясно: она хочет вывернуть наизнанку это бледное подобие человека.

Дверь закрылась, и Ирия почувствовала, как сжалось что-то внутри. Она предпочла бы не иметь ни малейшего представления о сношениях брата с молодыми людьми. Теперь она должна была делить эту грязную тайну с покойными членами семьи: с Амаро, Доситеу и даже с Кристиной. Скандал, с самого начала омрачавший брак Амаро, имел отношение к его наклонностям. Застав его в объятиях юноши, Кристина поняла, что он не сделает ее счастливой. Судя по письмам, обнаруженным Ирией под красной обложкой книги, ее будущая невестка хотела расторгнуть помолвку и сделать причину достоянием общественности. Доситеу вмешался, утихомирил кипевшие страсти и предложил соглашение, выгодное обеим семьям. И хотя поначалу Кристина отказывалась идти замуж за Амаро, давление родных, обещание Амаро измениться и – разумеется – любовь к нему привели ее к алтарю.

Теперь Ирия понимала, почему в «карточные дни» Кристина делалась такой мрачной и молчаливой. Она страдала от стыда и унижения, ведь ее муж искал удовлетворения желаниям, которые она утолить не могла. Содомию большая часть общества находила неприемлемой, а Доситеу прекрасно понимал, какие наклонности у его сына. Поэтому он разрешал его вылазки, лишь бы те не были спонтанны: если бы Амаро вновь застукали в постели с любовником, уже ничего было бы не поделать. К несчастью, Амаро связался с дурной компанией в лице дона Марселино, наживавшегося на его нуждах. Ирия не представляла, что бы с ним сделал отец, узнай он о постоянных вымогательствах, но весьма вероятно, что тело разбившегося насмерть дона Марселино нашли бы в каком-нибудь овраге.

Ирия снова опустилась в кресло за письменным столом и стала ждать Пятую. Было очевидно, что управляющая желает обсудить дона Исидро и их планы на его счет. Она уже несколько дней ходила за Ирией по пятам, чтобы начать этот разговор. Ирия, напротив, хотела тщательно продумать дальнейшие действия. Она поправила выбившуюся прядку и потерла ладони; вернувшаяся Пятая закрыла за собой дверь.

– С доном Исидро мы разберемся цивилизованно.

Пятая скривилась. Ее ведьминская сущность жаждала вражеских сердец.

– Как прикажешь, Ирия, – сказала она и закурила трубку – безмолвное свидетельство успешной охоты. – Но мертвые не упокоятся, пока пролитая кровь не будет отомщена.

– Пятая, ты должна мне довериться.

– Я доверяю.

– Тогда позови моего племянника. И мы поставим точку в этом деле, которое так дорого нам обошлось.

* * *

Баси лежала на полу, объятая отчаяньем. Прошло больше четырех недель, а месячное кровотечение так и не началось, вдобавок Баси часто тошнило, и у нее кружилась голова. Мать рассказывала, что во время беременности чувствовала себя схожим образом: она завуалированно пыталась подготовить к этому их с Матильдой. Кристина редко заводила с ними такие беседы, и они давались ей нелегко. Да и им с сестрой, по правде говоря, тоже, но Баси с безмерной благодарностью вспоминала все, что успела рассказать, хоть и не без труда, матушка, объяснив тогда, что не желает, чтобы они пережили тот ужас, который ей довелось испытать в юности во время родов, о которых она совсем ничего не знала…

Баси провела последние несколько недель в одиночестве, печальным призраком расхаживая по особняку, – слуги покинули дом, чтобы их репутацию не запятнал позор ее измены. Когда исчез Себастьян, лакеи за пару дней собрали все его вещи. Неделю спустя на пороге возник человек, сообщивший ей, что мебель заберут, чтобы продать на аукционе. Армия носильщиков вынесла все из дома; теперь тот стоял пустым, как плохонький музей. Тем вечером сопровождавший носильщиков маленький человечек, оказавшийся писарем, объяснил ей, что особняк выставлен на продажу и она должна освободить помещение.

Без денег, ведь приданым всегда распоряжается супруг, без связей, поскольку никто не желал поддерживать с ней общение, она стала бесцельно блуждающим духом, которому некуда пойти. Первой мыслью Баси было обратиться к сестре, но та вращалась в избранном кругу, и Баси не хотела компрометировать ее в глазах мужа и друзей. После долгих раздумий, разрываясь от ярости и заливаясь слезами жалости к себе, она наконец решила написать тете Ирии, что ей нужно вернуться в Галисию, но страх отказа не давал ей довести дело до конца. «Я вернусь, и, если она отвергнет меня, я хотя бы буду уже в Галисии», – подумала она, зная, что родная земля под ногами сама по себе принесет ей утешение. В Мадриде ее теперь не ждало ничего. Баси словно услышала зов корней, ощутила связь с галисийской землей так отчетливо, как никогда прежде. Как там говорила Сельса, ее обожаемая няня? Единение с зеленым мхом камней, с волшебной песней воды, с каштанами, усыпавшими осенние поля, поливаемые дождями… Баси должна возвратиться к своим. Ее небольших сбережений хватит совсем ненадолго. Она не знала, как жить со своим горем, несчастной долей изгоя и ребенком, растущим в ее чреве, но хотя бы она будет там. И, если все пойдет, как задумано природой, через восемь месяцев малыш появится на свет.