Победа Барбары Уорт - Райт Харольд

«Мама! Мама! Барба пить хочет. Пожалуйста, дай Барбе попить, мама. Барба боится!»

Джефферсон Уорт добрался до неё первым. У самого берега, куда она забрела после того, как «мама» легла спать, и, видимо, только что пробудившись от усталой дрёмы из-за воя койотов, сидела девочка не старше четырёх лет. Её каштановые волосы были все растрёпаны и взлохмачены, а большие карие глаза широко раскрылись в недоумённом страхе перед четырьмя незнакомыми мужчинами и мальчиком, что стояли над ней.

«Мама! Мама!» — захныкала она. — «Барба хочет маму».

Джефферсон Уорт опустился перед ней на колени, протягивая руки, и голос его, когда он заговорил с малышкой, заставил его спутников взглянуть на него с изумлением — столько в нём было нежности.

Девочка вопросительно устремила свои большие глаза на мужчину, что стоял перед ней на коленях. Остальные ждали, затаив дыхание. Затем внезапно, точно от чего-то, что она увидела в сером лице дельца, малышка отпрянула со страхом на детском личике и детским голоском вскричала: «Уйди! Уйди!» Затем снова: «Мама! Барба хочет маму». Джефферсон Уорт печально отвернулся, склонив голову, точно от разочарования или стыда.

Тогда остальные по очереди попытались завоевать её доверие. Степняка и ирландца она разглядывала серьёзно, как прежде смотрела на банкира, но без страха. Мальчик заслужил лёгкую улыбку, но она всё же держалась в стороне — колеблясь, не решаясь. Затем, с трогательным маленьким жестом доверия, она протянула руки к большому кареглазому инженеру. «Барба пить хочет», — сказала она, и Провидец взял её на руки.

У фургона именно Джефферсон Уорт протянул ей жестяную кружку с водой, но она снова отшатнулась от него, обвив руками шею Провидца. Инженер, приняв кружку из рук банкира, напоил её.

Покуда мистер Уорт и мальчик готовили наспех еду, Техас кормил свою упряжку, а ирландец, отойдя немного в сторону, выкопал ещё одну могилу рядом с дорогой, уже отмеченной столькими другими. Девочка — всё ещё на руках у инженера — ела с жадностью, а когда трапеза закончилась, он отнёс её в фургон, покуда остальные с фонарём вернулись к неподвижной фигуре у сухого водопоя. По предложению банкира тщательно обыскали одежду женщины в поисках какой-либо приметы, что помогла бы узнать, кто она, но никакой отметки не нашли. Бережными руками они благоговейно завернули тело в одеяло и уложили в его грубую песчаную постель.

Когда могилу засыпали и по возможности защитили, состоялся короткий совет. Мистер Уорт желал вернуться к наполовину погребённой повозке, чтобы предпринять новую попытку узнать, кем была жертва Пустыни, но Техас отказался. «Не то чтобы я не желал поступить по совести, — сказал он, — да только вы сами видали, как вёл себя этот песок. Что уж там, мистер Уорт, вы и за год не сдвинете тот сугроб, и сами это знаете. Я только что отдал мулам последнюю воду, что им достанется, и нам самим предстоит нелёгкое дело — добраться, как оно есть. Коли мы задержимся, чтоб вернуться туда, у нас и одного шанса из сотни не будет снова увидать Рубио-Сити. Не дело — рисковать жизнью малышки, когда есть возможность её спасти, — только ради слабого шанса узнать, кто она».

Вернувшись к упряжке, они очень тихо — чтобы не разбудить спящего ребёнка — впрягли мулов в фургон и заняли свои места. Когда мулы тронулись, малышка беспокойно зашевелилась на руках Провидца и сонно пробормотала: «Мама». Но тихий, успокаивающий голос большого мужчины унял её, и она уснула.

Час за часом тянулась долгая ночь. Они оставили позади песчаные холмы за три мили до Сухой Реки, и теперь широкие, ровные просторы редко поросшей равнины, зловещие и призрачные под звёздами, казалось, тянулись во все стороны в бесконечное пространство. Невольно все члены маленького отряда, кроме Техасского Джо, напрягали взгляд, всматриваясь в пустую, безмолвную даль в поисках огней, и, вглядываясь, то и дело поворачивали головы, прислушиваясь к какому-нибудь звуку человеческой жизни. Но во всём этом необъятном просторе не было ни огонька, кроме света звёзд; во всей этой безмолвной пустоши не было ни звука, кроме случайного крика койота, жалобного, дрожащего клика земляных сов, приглушённого стука мульих копыт в мягкой земле да глухого перестука, скрипа и грохота фургона, звона постромочных цепей и скрипа натянутой упряжной кожи. И неизменно казалось, будто эта жуткая земля цепляется за них тяжёлыми руками, меряясь силой с теми, кто осмелился бросить вызов её безмолвной угрозе, стремясь удержать их так, как удержала уже стольких других. Люди говорили редко, и то тихими голосами. Малышка на руках Провидца спала. Только Техас, да, быть может, его упряжка, знали, как они держались едва различимой тропы, что вела к жизни. Быть может, и сам Техас этого не знал.

На рассвете они остановились для короткого отдыха и завтрака. Девочка ела вместе со всеми, но по-прежнему цеплялась за инженера, и, хоть часто спрашивала про «маму», казалось, вполне доверяла своему большому защитнику. Из укрытия его рук она даже улыбалась стараниям Техаса, Пэта и мальчика развлечь её и отвлечь от её потери. От Джефферсона Уорта она всё ещё отшатывалась в страхе, и остальные дивились той боли, что читалась на этом сером лице всякий раз, когда все его попытки добиться улыбки или доброго взгляда от малышки неизменно отвергались.

Именно Техас, когда они остановились, вылил последнюю воду из бочки во флягу и тщательно отмерил каждому небольшую порцию. Теперь именно Техас давал команду снова трогаться в путь. И когда человек пустыни поместил флягу со скудным запасом воды в угол кузова фургона, под собственные ноги, остальные всё поняли и не сказали ни слова.

В полдень, когда каждому выдали его тщательно отмеренную порцию из фляги, Джефферсон Уорт, прежде чем его успели остановить, смочил свой платок своей долей воды и подал его Провидцу, чтобы тот стёр пыль с разгорячённого личика девочки. Глаза большого инженера наполнились слезами, и Техас, с проклятием, что было скорее благоговейным, чем богохульным, налил ещё одну порцию и заставил банкира выпить.

Покуда долгие, жаркие, мучимые жаждой часы того дня медленно тянулись, лица людей становились измождёнными и осунувшимися. Два дня и две ночи в изнурительной буре, напряжение поисков среди песчаных холмов, потрясение от находки тела женщины и обнаружения ребёнка, за которым последовала долгая бессонная ночь, а теперь и тяжкие, жаркие, унылые часы борьбы с Пустыней, что, казалось, собрала против них всю свою грозную мощь, — всё это начинало сказываться. Техасский Джо, вынужденный неотрывно следить за своей упряжкой и закалённый годами опыта, меньше всех выказывал напряжение, тогда как Пэт, не приспособленный к такому испытанию затянувшимся загулом в Сан-Фелипе, несомненно, страдал сильнее всех.

После обеда ирландец сидел неподвижно на своём месте, понурив голову, и лишь изредка поднимал её, чтобы бросить свирепый, горячий взгляд на голый пейзаж, бормоча себе под нос глухим, ворчливым голосом. Позже он, казалось, впал в оцепенение и почти не сознавал присутствия своих спутников. Внезапно он встрепенулся и быстрым движением, наклонившись вперёд, достал флягу из-под сиденья возницы. В тот миг, когда он отвинчивал крышку, его остановил спокойный голос Техаса: «Положи на место».

«Иди к чёрту! Не вяленая я селёдка».

Крышка поддалась, но когда он поднял флягу и запрокинул лицо с раскрытыми пересохшими губами, он увидел прямо перед собой дуло большого сорок пятого, а за ним — твёрдый взгляд степняка. «Прости, приятель, но так нельзя».

На миг ирландец застыл, точно внезапно обратился в камень. Вода была совсем рядом с его губами, но над флягой на него смотрела верная смерть, ибо ошибиться в выражении лица того человека с оружием было невозможно. Обезумев от жажды, забыв обо всём, кроме воды, и совершенно потеряв рассудок от отчаяния, он прорычал: «Стреляй тогда, будь ты проклят, кровожадный дикарь!» — и снова принялся поднимать обёрнутый тканью сосуд.

В этот миг малышка, заметив флягу, позвала с заднего сиденья: «Барба пить хочет. Барба тоже пить хочет».