– Полно, Ирина, – мягко сказал Матвей, – понимаете, – обратился супруг к полицейскому, – у моей жены постродовая депрессия. Такое бывает. Она украшала ёлку и упала со стремянки, немного поранившись. Аделаида Рудольфовна, – бросил муж старухе, – пригласите Константина, будьте любезны.
Экономка исчезла в дверях.
Костя был мой водитель, заодно и надсмотрщик. Он докладывал, где и сколько времени я провела, с кем общалась, ходил за мной по пятам.
– Ты что мелешь? – Опешила я.
Участковый побелел, сжимая в руках папку. В дом вошёл Константин и кинул вопросительный взгляд на Матвея.
– Будь любезен, проводи Ирину Максимовну в спальню, ей нехорошо. Аделаида Рудольфовна, прошу вас, дайте супруге лекарство.
– Не трогайте меня, – отступила я от прислуги, – не прикасайтесь!
Подскочила к участковому, заслонившись им как щитом:
– Помогите же мне! Разве не видите, они в сговоре!
Меня обступили с двух сторон, водитель схватил своими ручищами и поволок наверх. Я брыкалась, как очумелая лошадь, кричала и звала на помощь, но полицейский застыл столбом, не сводя испуганных глаз с мужа.
– Идёмте, – последнее, что услышала, – объясню вам столь странное поведение моей супруги, заодно выпьем отменного виски, праздник всё-таки.
Костя занёс меня в спальню, пинком распахнув дверь, туда же шмыгнула старуха, зажав в руках шприц, она ловко воткнула мне его в плечо. Скоро перед глазами поплыло, конечности стали ватными.
– Уложи её, – услышала я, – досталась же такая хабалка Матвею Олеговичу.
Глава 4
Проснулась я в психиатрической больнице… Поначалу не поняла, где очутилась, попыталась встать, но обнаружила, что прикована к кровати мягкими фиксаторами. Опешив от увиденного, закричала:
– Эй, кто-нибудь!
В палате я была одна, да и эту комнату больничной назвать можно было с трудом: хорошая кровать, рядом мягкий диванчик, телевизор под потолком, дверь в ещё одну комнату, вероятно, с удобствами. Нежно-розовый цвет, белая мебель – обстановка для Барби.
– Эй! Слышит меня кто-нибудь?
Дверь бесшумно отворилась, и в палату вошла улыбчивая пухлая девушка с шикарной косой, переброшенной на плечо.
– Что случилось? Вам плохо?
– Где я?
– Матвей Олегович сильно беспокоился о вашем состоянии, Ирина Максимовна, потому обратился к нам за помощью. У нас вы отдохнёте, наберётесь сил после родов.
– Моему сыну больше года, какие роды? Вы в своём уме?
– Психика – штука тонкая, – таким же ровным, приветливым голосом объясняла девушка, дежурно улыбаясь, – послеродовая депрессия может проявиться и через несколько лет.
– Выпустите меня, не имеете права держать меня против моей воли.
– Ну что вы, – медсестра похлопала меня по плечу, – все документы за вас подписал Матвей Олегович, не беспокойтесь.
– Тоже продались? Сколько вам перепало за то, чтобы держать меня в дурке?
– Ирина Максимовна, у нас частная клиника для лечения депрессий, какие ужасы вы себе напридумывали.
– Если тюрьму назвать домом отдыха, суть не изменится.
– Бросьте, – деланно рассмеялась медсестра, – у нас первоклассные врачи, большой сад, где вы сможете гулять. Наберётесь сил и вернётесь к семье. Иногда молодой маме нужно просто отдохнуть.
– Как вас зовут?
– Надежда.
– Имя-то какое, – грустно усмехнулась я, – сколько вам платят лично вам, Надя, за враньё?
Улыбка прочно приклеилась к лицу медсестры, а вот в глазах скользнула злоба:
– Ирина Максимовна, вам лучше отдохнуть, – она ловко вытащила откуда-то шприц и вколола мне лекарство.
– Будете обкалывать меня наркотой? – Успела спросить её, – по ночам крепко спите? Совесть не мучит?
Мир перед глазами поплыл, потускнели краски, и я провалилась в серую мглу без начала и конца.
Так продолжалось, пока я пыталась хоть как-то сопротивляться. Таблетки, фиксаторы на кровати и жизнь в полубредовом состоянии. До меня быстро дошло, что лучше соглашаться со всем и вообще не разговаривать лишний раз ни с кем.
Мне разрешили передвигаться по палате, но дверь закрывали. Я научилась прятать таблетки между зубами и щекой так, будто их проглотила. Добродушная Надежда коршуном стояла надо мной, проверяя, выпила ли я лекарство. Когда он, довольно кивнув, покидала палату, я смывала таблетки в унитаз. Сознание постепенно пришло в норму, но приходилось изображать из себя обдолбанного зомби.
Я исполняла всё: посещала процедуры (что-то похожее на электрофорез), спала по часам, ела, что дадут.
Однажды в палате появился Матвей. Злоба захлестнула меня, но пришлось сжать зубы, прикусив губу. Наброшусь сейчас на него, и меня снова пристегнут к кровати, кто знает, насколько в этот раз.
– Привет, милая, – голос мужа был сладким и ласковым, точно воздушный зефир, – как ты? Мы так испугались за тебя.
Я уставилась в одну точку, ни на что не реагируя. Супруг подошёл, погладил меня по голове:
– Моя хорошая девочка. Такая спокойная, такая послушная.
От его прикосновения меня всю выворачивало наизнанку, но я держалась.
– Хочу домой, – сказала заторможенным голосом, притворяться научилась отлично.
– Конечно, милая, конечно. Я заберу тебя. Мы всегда будем вместе, до самой смерти, – Матвей присел рядом со мной на диван, обнял, баюкая в своих руках, а мне хотелось вцепиться ему в горло зубами. Мерзавец запер меня, лишил сына матери, только чтобы поставить на место, объяснить, кто здесь главный. Его слова о смерти не были пустым звуком, поняла я. Он не отпустит меня. Никогда. Я выбрана, как красивая обёртка для его семейной жизни. Мой удел, сверкать, словно новогодняя игрушка, пока меня также не закинут в коробку за ненадобностью. Только в отличие от игрушки мне не светит какое-то время полежать на полке, моей «полкой» станет могила.
Матвей посидел ещё немного, посчитал свой долг выполненным и, мазнув поцелуем по щеке напоследок, вызвал медсестру.
Надежда вошла, жеманно улыбаясь, отчаянно виляя бёдрами. Господи, радуйся, дура, что ты не в его вкусе.
– Вам что-то нужно, Матвей Олегович? – Наклонившись так, чтобы в вырезе больничного халата было видно пышную грудь, томно спросила девушка.
– Меня устраивают результаты лечения. Не будьте слишком суровы к моей жене. Она должна вернуться нормальной.
Вот как? Значит, это больничка для неугодных? Захотят, выпустят нормальным человеком, нет, сделают психом, ну или наркоманом, много ли лучше.
– Прогулки? – Спросила Надежда.
Матвей поколебался:
– Пожалуй… Да, пусть дышит воздухом. Постоянное пребывание в палате дурно скажется на цвете её лица.
Мой муж и медсестра вышли, и я шумно выдохнула. Сволочи, какие же они сволочи.
За моё примерное поведение, недели через две меня стали выпускать в роскошный сад. Там гуляли и другие пациенты. Перед обеденным сном там были те, кого родственники и «любящие» мужья решили оставить в человеческом облике.
Я отошла подальше от санитаров и, наконец, расслабилась. Огляделась: парк обнесён высоченным забором, повсюду камеры. Отсюда мне не сбежать. Однако и просто прогуляться было неимоверным наслаждением. Хоть представить, что снова свободна.
Моё внимание привлекла хрупкая девушка: длинные каштановые волнистые волосы, огромные голубые глаза – она напоминала фею и явно была в нормальном состоянии. Некоторые гуляющие уже больше походили на растения: бездумно, с расфокусированным взглядом бродили по дорожке.
Напрямую подходить не рискнула, потихоньку подбиралась ближе к фее, не зная, как начать разговор. Но она справилась сама.
– Привет, – девушка с осторожностью подходила ко мне, присматриваясь к моей реакции.
– Здравствуй, – улыбнулась ей, – не бойся, я не кусаюсь.
Она печально вздохнула:
– Сюда почти не выпускают нормальных, понимаешь, о чём я. А разговаривать с «растениями» бесполезно.
– Меня зовут Ирина, – представилась я.
– Даша.
Протянула руку, но девушка отшатнулась:
