Погребённый (ЛП) - Андерсон Ариэль Н.

Потому что, когда она говорила «дом», она уходила. Это всегда случалось до того, как солнце опускалось за горизонт, и он чувствовал, как начинает страшиться этих мгновений, потому что они означали, что он снова останется один, пусть даже всего на ночь.

Когда это время приблизилось, девушка опустилась на колени у кромки озера, её руки были мокрыми и красными от выдёргивания трав. Лоб был испачкан землёй, а подол платья грязью. Ветер шевелил её волосы, когда она подняла на него глаза в тихом признании.

Он ответил низким рокотом. Не предупреждением, нет, никогда с ней. Это был звук, больше похожий на… нужду. Способ попросить её остаться без слов. Его золотые глаза сузились от сосредоточенности, когда он смотрел, как она собирает вещи, изо всех сил пытаясь сложить слова, на которые его звериная глотка была неспособна.

— Знаешь, — сказала она, поднимаясь на ноги с сумкой на плече, — я не могу всё время называть тебя «ты». Или «дракон». Это неправильно.

Дракон. Это слово он понимал.

Девушка сделала неуверенный шаг вперёд, и хотя он слышал, как ускорилось её сердце, испуганной она не выглядела. Его дыхание согревало воздух между ними, словно очаг, а глаза цвета расплавленного драгоценного металла были прикованы к её глазам.

— Думаю, я должна дать тебе имя.

Имя. Это слово он тоже понимал. Его голова склонилась от любопытства. Что это? Что она говорит?

— Имя — это… — она запнулась, — ну, это важно, мне кажется. Оно делает тебя особенным. Как меня, — она подняла руку к груди. — Меня зовут Элоуэн.

Имя. Элоуэн.

Дракон медленно опустил голову и глубоко выдохнул, окутывая мягкую траву дымкой. Она улыбнулась ему, словно знала, как внимательно он слушает.

— Ты любишь копить вещи, как венок, который я тебе подарила. Он уже завял, но ты так и не стряхнул его. Ты по-своему жаден до смысла, правда? — дракон моргнул один раз. — Мидас, — наконец сказала она. — Как царь с золотым прикосновением. Но я не имею в виду это как проклятие, не так, как рассказывают старые истории. Для меня… это значит, что ты видишь ценность там, где другие её не видят. Ты… дорожишь вещами. Даже мной.

Между ними воцарилась неподвижность, а затем она снова подняла руки к груди.

— Элоуэн, — сказала она, а потом нежно коснулась кончика его морды. — Мидас.

Тогда он двинулся, не прочь, а ближе. Обвил её своим огромным телом, словно девушка была чем-то хрупким и драгоценным. Один золотой глаз был неотрывно обращён на неё, будто он охранял своё самое любимое сокровище. Она стояла в изгибе его тела, поражённая и тихая, и прислонилась виском к его челюсти.

И хотя он не мог произнести её имя, он выжег его в своей душе рядом с тем, что она дала ему.

ГЛАВА 13

Мидас.

Имя задержалось теплом под его чешуёй. Оно глубоко впиталось в костный мозг его костей. Веками он был лишь последним. Реликтом давно минувших времён. Яростью, спрятанной внутри выдолбленной горы.

Но теперь он был Мидасом, и ему казалось, что это самое могущественное, что он когда-либо слышал. Она дала его ему со смыслом и заботой, вместе со своим собственным именем.

Они больше не были человеком и драконом, сиреной и зверем. Она была Элоуэн, а он был Мидасом.

В тот миг, когда она ушла, дав ему имя, он вернулся в свою пещеру, словно волны, обрушивающиеся в океан. Не из-за голода или страха, а из-за нужды.

Сокровища его клада мерцали в свете пламени у него в глотке. Он стоял среди груд — драгоценные камни размером с яблоки, серебряные короны, бесчисленные золотые монеты. Мидас низко зарычал. Ничто, ничто не казалось достойным её.

Она дала ему имя, а у него не было ничего равного по ценности, что он мог бы вернуть.

Он рылся, как безумный зверь, каким его считали люди, когтями разгребая мёртвые, безжизненные безделушки, которые собирал целыми жизнями. Он припал низко, крылья плотно сложились, дыхание тяжело вырывалось наружу вместе с огнём, тлеющим низко в горле. Он хотел сжечь всё это, потому что ничто не было достойно.

Затем он вспомнил, какой печальной девушка была, когда вернулась к озеру и обнаружила, что его чешуйка исчезла из тайника.

Возможно, часть его самого была единственным, что он мог подарить ей в благодарность. Мидас несколько раз обошёл вокруг себя, поворачиваясь то так, то иначе, пытаясь решить, какая чешуйка подойдёт лучше всего. Те, что на хвосте, были слишком маленькими, те, что на морде, слишком потёртыми.

Наконец он выбрал чешуйку с груди, вырвав её с места острыми когтями. Это было опасно — обнажать такую уязвимую часть себя, но это было единственное, что он мог дать ей с равным весом.

Он вернулся к озеру задолго до восхода солнца, устроив подарок на мягкой траве среди полевых цветов.

Элоуэн пришла, как он и знал, что придёт. Она тихо напевала, ступая из-за линии деревьев, и через несколько секунд нашла чешуйку. Её шаги замерли, напев стих, и Мидас почти задрожал от ожидания.

Она опустилась на колени среди цветов, провела пальцами по чешуйке, прежде чем поднять её. Золотые прожилки мерцали под солнечным светом. Нежная улыбка скользнула по лицу, когда её большой палец потёр бороздки. Она подняла глаза на Мидаса и вздохнула, медленно вставая.

— Спасибо, — сказала девушка ему. — Она прекрасна, но я не могу забрать её домой.

Домой, — сказала она, качая головой. Мидас на мгновение задумался об этом, прежде чем понял: она не могла взять её с собой в деревню.

Она снова заговорила, почти умоляюще, хотя не с ним. Она умоляла остальной мир.

— Я хочу держать её при себе, но не смогу уберечь. Они её заберут.

Мидас наклонился вперёд, пытаясь понять. Он не разбирал слов, но видел, как её руки сжимали чешуйку, только чтобы торжественно протянуть обратно ему, словно она отпускала нечто драгоценное.

Когда девушка повернула голову через плечо, глядя в сторону своей деревни, её тело поникло от поражения. Мидас смотрел на неё, внимательно наблюдая за языком тела. И пока он смотрел, что-то сжалось у него в груди. Это была не старая боль ярости, а жжение скорби за неё.

Она боялась их. Боялась людей. Боялась того, что они делали с красотой, добротой и радостью. Возможно, она была единственным человеком, способным видеть остальных такими, какие они есть: дикарями.

Элоуэн шагнула вперёд и положила чешуйку на его хвост, свернувшийся кольцом у крыльев.

— Ты должен сохранить её для меня. Это часть тебя, и они не заслуживают её забрать.

Мидас не дышал. Она отдала её, вернула на хранение, потому что доверяла ему. Он слегка шевельнулся, затем наклонился вперёд и мягко подтолкнул её мордой.

Мидас был разумным существом и знал, что больше не может приносить Элоуэн вещи, которые другие люди могли у неё отнять. Безделушки не годились. Ей нужно было больше.

Пока он смотрел, как она перебирает полевые цветы вокруг него, ссутулив плечи от сосредоточенности, он заметил, как кости выпирают под её кожей и как старое платье едва держится на её тонкой фигуре. Её пальцы слегка дрожали от усталости, а в щеках была впалая острота. Ключица выпирала у груди, и теперь он остро осознавал, как усилие утомления пронизывает каждое её движение.

Девушка увядала. Голодала. Он зарычал, глубоким, резонирующим звуком из самой глубины груди. Этот звук притянул к нему взгляд Элоуэн, и без предупреждения он отступил от неё и скрылся среди деревьев.

Он не стал ждать, чтобы увидеть растерянность на её лице, и не попытался объясниться при их ограниченном понимании друг друга. На всё это не было времени, была только потребность исправить то, чего он не замечал раньше.

Охота была короткой и стремительной. Он вернулся к берегу озера с крупным оленем в окровавленных зубах. Его обрадовало, что Элоуэн была там, где он её оставил, и аккуратно опустил оленя рядом с её коленями.