Погребённый (ЛП) - Андерсон Ариэль Н.

Он знал, она не будет возвращаться вечно. Она сломается, как все люди. Она расскажет кому-нибудь. Или они проследят за ней. Или она исчезнет.

Они всегда исчезают.

Но всё же…

Он крепче обвил себя хвостом и положил на него голову, стараясь не потревожить венок. Лепестки касались его лба с каждым вдохом. Это было невыносимо мягко.

Он уже не в первый раз задумался, как её зовут. Задумался, что случилось бы, если бы он спросил, не то чтобы он мог заговорить на её языке и сделать это.

А затем он низко и протяжно зарычал в землю, стыдясь этой мысли. Это опасно, эти раздумья. Эта тоска.

И всё же он не снял венок.

Он позволил ему остаться, пока поднимались звёзды, пока ночь растягивалась вокруг него долгой и холодной. И хотя голод грыз его кости, хотя его сокровищница лежала неохраняемой во тьме, он не покинул озеро.

Потому что человеческая девушка подарила ему то, что нельзя было ни выменять, ни украсть. То, что она сделала для него. То, что было по-настоящему его.

ГЛАВА 12

Последний дракон ненавидел людей.

Звук их голосов до сих пор преследовал его во сне. Их смех. Их крики. Их гимны ложным богам, пока они истребляли его род. Он помнил всё. Каждую жестокую вещь, слетавшую с их губ, даже если не обладал знанием, чтобы понять язык.

Он видел, как они сдирали чешую с умирающих драконов и носили её как доспехи. Видел, как они выковывали оружие из костей, хвастаясь своей силой. Видел, как они разжигали огни в гнёздах невылупившихся яиц, и слышал, как детёныши визжали, когда страх крал воздух из их крошечных лёгких.

Он так долго ненавидел людей, что эта ненависть стала им. Она была в костном мозге его костей, в пламени за зубами, в остроте его когтей. Он жил этой ненавистью. Питался ею. Она постоянно напоминала ему, что он всё ещё существует и что что-то от его рода всё ещё осталось.

И всё же… эта человеческая девушка опровергала всё это. Она смотрела на него так, будто он был кем-то равным, а не чудовищем, которого следует бояться. Она говорила с ним мягко, касалась чешуи своими такими же мягкими пальцами.

Она должна была убежать или позвать своих, чтобы те сразили его. В ней не было никакого смысла, и именно это делало её самым опасным человеком из всех, и это ужасало его.

Потому что он начал ждать её. Начал надеяться, что она вернётся. Начал прислушиваться к её шагам у озера ранним утром и мерить землю шагами, ожидая, когда она выйдет из-за линии деревьев.

Его мысли блуждали там, где не должны были. Даже сейчас, отдыхая среди своих сокровищ, окружённый сверкающими вещами, он думал не о золоте.

Он думал о ней. О её голосе. О её нежности, когда она осмелилась прикоснуться к нему, и о её заботливости, с которой она сделала ему венок из цветов. Каким маленьким был этот подарок, и каким огромным ощущалось то, что ему его подарили.

Дракон шевельнулся, и груды золота заскользили сами по себе, словно песок. Он смотрел в тени своей пещеры, пытаясь вспомнить звук её голоса, произносившего что-нибудь, что могло быть её именем.

Он не думал, что она когда-либо называла его, и это разочаровало.

Когда-то имена обладали силой. В старые времена, когда драконы правили небесами, знать имя означало знать душу. Имена вырезали на скорлупе детёнышей, когда те появлялись на свет.

Но последний дракон не мог вспомнить своё.

Он не мог вспомнить силу в имени, которое дала ему мать. Эти воспоминания были туманом и огнём, крыльями и кровью.

Он забыл его, и эта мысль выдалбливала его изнутри.

Не иметь имени значило лишиться части самого себя. Быть ничем. Дрейфовать по жизни без смысла.

Возможно, это была ещё одна причина, по которой он копил вещи, чтобы заполнить пустоту, которую не могло заполнить его собственное имя.

Но теперь… он хотел её имя. Хотел сложить это слово во рту, чтобы узнать, сможет ли этот звук согреть его в бесконечном холоде пещеры. Хотел узнать, такое ли оно нежное, как она сама?

Он хотел хранить его как одно из своих сокровищ, не чтобы владеть, а чтобы беречь.

Он тихо зарычал себе под нос, отгоняя эту мысль. Это было безумие. Сентиментальность. Слабость. Глупые человеческие вещи.

Он медленно поднялся, расправляя крылья, пока они не заскребли по своду пещеры. Золото и кости мерцали в полумраке. Цветочный венок до сих пор криво висел на его роге, теперь уже увядший, и всё же он не мог заставить себя снять его.

Он повернулся к устью пещеры и посмотрел вниз, на длинный склон горы, к лесу внизу. Она снова будет там. Он знал, что будет.

И когда девушка придёт, он продолжит тосковать по звуку её имени. Если он когда-нибудь узнает его, то сохранит его в своём огненном сердце, где его нельзя будет ни украсть, ни забыть.

И, может быть, тогда он наконец узнает своё собственное.

Солнце опустилось за деревья, разливая золото по поверхности озера. Девушка стояла у кромки воды, а он уже был там и ждал её.

Он сидел у линии деревьев, поджав под себя свернувшиеся конечности, словно кот, его огромные крылья были аккуратно сложены по бокам. Она подошла к нему ближе, и её взгляд зацепился за цветочный венок, свисавший с его рога.

— И снова здравствуй, — сказала она, но он не понял.

Его золотые глаза внимательно и с любопытством следили за ней, но он ничего не сделал. Он оставался таким неподвижным, что, если бы не подъём и опадание его груди, его можно было бы принять за существо, высеченное из камня.

— Хотела бы я знать, о чём ты думаешь, — сказала она в пространство между ними.

На мгновение она отвернулась, опускаясь на колени, чтобы собрать коренья у берега. Она оглянулась и увидела, что дракон шевельнулся, огромная голова склонилась чуть ниже.

Он пытался слушать. Низкий, рокочущий звук вырвался из него, отзываясь в её костях, и он едва заметно подтолкнул голову вперёд, словно призывая её продолжать говорить. Он слышал, как сердце колотится у неё в груди, но девушка, похоже, не боялась.

Она подняла горсть кореньев и указала на них.

— Мы используем их, когда у ребёнка появляется сыпь, — сказала она.

Дракон не ответил, но снова издал тот звук, и она продолжила. Он не знал слов, которые она говорила, не знал этого странного, резкого языка людей. Её звуки изгибались так, как не смогло бы повторить ни одно драконье горло.

Но всё же он слушал.

И хотя он не понимал её слов, что-то в голосе девушки пронзало старую, израненную его часть, которая помнила, каким бывает тепло.

У него не было имени, но, будь оно, он отдал бы его ей, лишь бы услышать, как она произнесёт его в ответ.

Её голос плыл по ветру, мягкий, неровный и странно утешительный. Она говорила, но никогда не ждала ответа. Когда умолкала, дракон издавал тихие звуки, чтобы она продолжала, и девушка всегда продолжала. Уже одно это делало её другой, потому что она каким-то образом научилась слушать там, где остальные проигнорировали бы. Люди всегда требовали, но она никогда не брала того, что он не был готов отдать.

Она была маленьким существом, как и все люди, но в ней было что-то такое прекрасное и странное. Она не носила оружия, не бросала на него испуганных взглядов через плечо и не разила ложной храбростью или обманом.

Именно поэтому он всегда следовал за ней, конечно, на безопасном расстоянии. Он низко прижимался к земле, но земля не дрожала от страха, и она тоже не дрожала. Лес теперь знал его, и девушка тоже.

Хотя он не мог понять все её слова, он понимал её голос, тон, ритм. Ему удалось собрать небольшой словарь человеческого языка. Худшим из них, как он понял, было «дом».