Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

— Твоя мать знала, что не сможет вырастить и любить вас как подобает. Твой близнец спасся. Ей удалось его бросить, но с тобой не вышло, и, чтобы её не нашли и не арестовали, ей пришлось забрать тебя с собой, — продолжает Уран. Он издает печальный вздох. — Не все могут быть родителями, Арес. Она не хотела детей. И единственный ребенок, которого ей пришлось растить, каждую секунду напоминал ей о пережитом сексуальном насилии. Она смотрела на тебя и видела его — монстра, который её изнасиловал и накачал наркотой. Пока наркотики не сделали её окончательно нетерпимой к миру и людям вокруг. Пока не заперли её в бесконечной петле вспыльчивости и апатии.

Я резко закрываю глаза. Не хочу больше ничего слышать. Не хочу больше иметь дело с жизнью женщины, у которой не было… выбора. Которая вынесла еще больше страданий, чем я.

— Ты всё еще горишь желанием увидеть её мертвой? — подстегивает меня Уран.

Ублюдок. Сволочь. Старый кусок дерьма.

Вот почему игра была слишком легкой.

Загадка была банальной, но трудность заключалась в том, чтобы решиться её разгадать. Я могу спастись, как, по-моему, я того и заслуживаю. Или могу спасти женщину, которая произвела меня на свет и заставила поверить, что я этого не достоин.

— Кайден. — Голос матери звучит слабо. Она перестала плакать и кричать. — Если бы я могла, я бы тебя любила.

Внутри меня что-то ломается. Что-то, о чем я даже не подозревал.

— Прошу тебя… — умоляю я её.

— Назови эту гребаную дату и спасайся! — рявкает Зевс, впадая в ярость.

И Аполлон, и Гермес оборачиваются к нему, потрясенные его жестокостью. Он всегда был таким.

Но когда я смотрю на остальных членов семьи, я осознаю нечто ужасное. Они тоже, кажется, не хотят смерти этой женщины, которая, в конечном счете, такая же жертва жизни, как и я.

Что же мне тогда делать? Позволить себя обезглавить, чтобы спасти её? Пожертвовать собой и дать ей шанс на реванш? Смогла бы она теперь начать жить заново, более достойной жизнью?

— Я…

— Ну так что? — перебивает Уран, провоцируя меня, словно дьявол, который вот-вот купит твою душу. — Закончи то, что начал много лет назад в море. Ты был слишком мал, чтобы суметь убить её. Теперь — можешь. Назови дату и отруби голову Медузе, Персей.

7 июля.

Это она.

Но она… Эта женщина смотрит на меня глазами, затуманенными болью, всё еще влажными от отчаянного плача. Она хотела отдать меня, чтобы я не рос рядом с ней. Она никогда не хотела меня, никогда не хотела детей. Она ненавидела меня, потому что я был плодом насилия. Она никогда не пыталась меня убить, как я считал.

И что теперь? Теперь убить её должен я.

Это несправедливо.

Ничего из этого не справедливо.

Я начинаю думать, что это ожесточение Урана и Геи против меня вызвано не только неуважением к Кроносу и его гребаному гробу. Тут что-то еще.

Нет.

Пазл не сложился до конца, как я думал. Не хватает еще одного кусочка.

Судя по виду Урана, сегодня я этого не узнаю. Нет, гранд-финал он бережет для последнего подвига. Если, конечно, я до него доживу.

— Давай, Арес, мы же знаем, что ты слишком эгоистичен, чтобы спасать других, — обрывает Гея. Она сидит, закинув ногу на ногу, и её туфля на шпильке покачивается взад-вперед. — Покончим с этим.

— В самом деле, Арес, разве это не легко? Даже если бы здесь была другая женщина, кто-то по-настоящему важный в твоей жизни, ты бы спас свою шкуру и позволил ей умереть. Как ты поступил с Гиперионом. Мы облегчили тебе задачу, засранец. Мы надеялись подловить тебя снова, заставив принести жертву, на которую ты не решился ради Гипериона. Жаль. Что ж, теперь ты можешь позволить умереть незнакомке и подарить ей покой после долгих лет страданий.

Разумеется. Их цель — выставить меня в дурном свете перед всеми.

Но как от меня могут требовать пожертвовать собой ради той, кто для меня теперь — чужой человек? Даже зная, что она никогда не хотела причинить мне зла?

Я не могу умереть сейчас. Потому что если я умру ради неё сейчас, это будет значить, что смерть Гипериона была напрасной.

У меня нет выбора.

Я даже не пытаюсь искать лазейку.

— Я родился седьмого июля, — выпаливаю я на одном дыхании.

Я хочу закончить эти подвиги и продолжить свою жизнь. Разве это так плохо — не быть мучеником? Почему герои всегда должны жертвовать собой? Иногда более героично — выбрать жизнь.

Иногда более героично — встретить боль лицом к лицу и попробовать еще раз.

Уран оборачивается с улыбкой. — Что, прости? Громче, засранец.

— Седьмого июля, старый кусок дерьма! — кричу я, выплескивая всю ярость. — Я родился седьмого июля!

Слова отдаются эхом, вызывая тошноту. Я правда это сказал.

— Мне жаль! — добавляю я, обращаясь к своей биологической матери. — Правда, мне…

Её глаза кричат громче моего голоса. Кричат о предательстве, которому она подверглась. Кричат о боли жизни, которая вот-вот оборвется. Кричат о смирении. Надежды больше нет.

И это моя вина. Еще одна жизнь на моих плечах. Еще один человек, который этого не заслужил.

— Всё в порядке. В этой жизни меня так никто и не полюбил, — говорит мать. — Это нормально, что для меня всё кончается именно так. Это нормально, это нормально, это нормально… Это нормально. Это нормально…

Она начинает повторять это без конца. Без пауз.

Она продолжает повторять эти два слова до тех пор, пока лезвие гильотины не срывается с фиксатора и не летит вниз, к её шее.

Четкий и решительный удар — по крайней мере, она не будет мучиться.

Даже с такого расстояния я вижу брызги крови.

Женский крик разносится по холодной, голой поляне.

Мое сердце пропускает удар.

Уран докуривает сигару и сует её в руку одному из своих громил только для того, чтобы зааплодировать. Медленно и энергично, ладони бьются друг о друга бесконечные секунды.

— Поздравляю, Персей, ты победил Медузу. Но, пожалуй, настоящий монстр здесь — это ты.

Двое мужчин оказываются рядом со мной еще до того, как я замечаю их движение. Они освобождают мои руки и расстегивают ремень, прижимавший мою голову к плахе.

— А теперь иди и возьми её голову, — приказывает мой дед.

Я медлю, уверенный, что ослышался. — Что?

— Иди и возьми голову Медузы в руки, как сделал Персей. Живо.

— Даже не подумаю. Я не стану делать ничего подо…

Уран делает знак рукой, и ствол винтовки бьет меня в висок. — Живее. У меня нет времени возиться здесь с тобой.

Проглатываю ком в горле и встаю, стараясь не делать резких движений, пока оружие всё еще прижато к голове. Громила следует за мной, пока я не прохожу мимо Урана, который не сводит с меня глаз.

Вблизи от этой картины меня выворачивает наизнанку, к горлу подкатывает рвота. Чем сильнее я стараюсь не смотреть, тем меньше получается. Я никогда не видел обезглавленных тел, и это тот «первый раз», которого я бы никогда не пожелал.

Хватаю голову матери за волосы и вытаскиваю её из зажима, который теперь бесполезен. Кровь стекает на землю и попадает мне на джинсы. Отвожу её в сторону, подальше от себя, и пытаюсь не смотреть.

— Поздравляю нашего антагониста, — произносит Уран, снова начиная аплодировать.

— Я не злодей, — снова защищаюсь я. — Мне просто пришлось сделать мучительный и несправедливый выбор. Это ты здесь главный ублюдок, старый хрыч со сморщенными яйцами.

Уран запрокидывает голову и презрительно хохочет. Гея тем временем подошла к нему и поправляет сумочку, готовая уходить.

— Думаешь, на этом с тобой всё кончено? Не хватает еще части правды, Арес. В истории семьи Лайвли полно недостающих фрагментов.

Нет, нет, нет, нет. Хватит.

Дед смеется от души, засовывая руку в пиджак и роясь там. — Всё еще не веришь, что я знаю то, о чем вы и не догадываетесь? Неужели думаешь, что я могу лгать? Я же сказал: это Пандора. Хочешь еще одно доказательство?

Из кармана он достает листок. Бросает его на землю, как можно ближе к моим ногам. — Хочешь попробовать на вкус? Смотри. И суди сам.