Второй крик пронзает мнимое затишье. Он обрывается на полуслове, и эхо звенит у меня в ушах. Уставившись в пустоту перед собой, я вижу, как фигура Тимоса возвращается.
Когда он подходит достаточно близко, его лицо становится бесстрастным, а руки сжаты в кулаки по швам. Как бы он ни старался скрыть свои эмоции, у него самые грустные глаза, что я когда-либо видел у человека. Пустые, потухшие, лишенные света.
Не проронив ни слова, он садится рядом со мной прямо на землю. Его плечи сгорблены, ноги вытянуты. Время от времени по рукам проходит сильная дрожь. От его тела исходит жар и… боль.
Я чувствую её как густой невидимый туман, который окружает нас и окутывает. Становится душно. Мне хочется плакать.
— Ты не знал, — констатирую я. Я не был уверен, в курсе он или нет.
Думаю, он мне не ответит. Но после минутного колебания он заговаривает.
— Нет. И думаю, она тоже не знала.
— Нет?
— Афродита не хотела детей. По крайней мере, не на том этапе жизни. Мне удалось убедить её восстать против отца, и она получила разрешение записаться на курс астрофизики. Мы договорились. Я хотел этого даже больше, чем она. Я бы поехал за ней хоть на край света, лишь бы увидеть, как она воплощает свои мечты. И когда бы она почувствовала себя готовой, я бы с радостью принял идею семьи и… детей.
Боже, сегодняшний день катится от плохого к худшему. Неужели не хватает чего-то еще, чтобы окончательно разрушить наши жизни? Или этого достаточно? Можно нам уже передышку?
— Мне жаль. Самая бесполезная фраза, которую можно сказать страдающему человеку.
— Мне тоже. Самый ужасный ответ, который этот человек может дать.
— Это несправедливо, что они продолжают измываться над Афродитой. Несправедливо, что тебе приходится снова и снова проживать эту боль.
Он вскидывает руку. Его глаза плотно, до боли зажмурены, он умоляет меня замолчать. Одна слеза всё же прорывается, и он смахивает её резким движением.
— Нет, пожалуйста. Я не хочу больше об этом говорить, — произносит он умоляющим тоном. И я понимаю, как дорого ему обходится такая просьба. — На сегодня хватит.
Поэтому я затыкаюсь и возвращаюсь к ласкам моего нового друга, который ни на секунду не переставал мурчать.
— Решил, как назовешь? — спрашивает Тимос через некоторое время.
Может, ему нужно отвлечься.
Пожимаю плечами. — Не знаю. Хотел бы назвать чем-то, что мне нравится, но сомневаюсь, что «Сиськи» — подходящая кличка для животного.
Тимос смотрит на меня с приоткрытым ртом и видом человека, который с удовольствием оставил бы меня здесь одного гнить.
— Ты придурок. Назови его Тринадцатый.
— Тринадцатый? Как число? — спрашиваю я.
Тимос бросает на меня измученный взгляд. — А как еще? Ну конечно.
— Но тринадцать же приносит неудачу, — возражаю я неуверенно.
На самом деле в моей голове это начинает обретать тот же смысл, что и в голове Тимоса.
— Тринадцать — это эталон невезения. Знаешь историю из вашей любимой греческой мифологии? — начинает он рассказывать. — Говорят, что Филипп II, царь Македонии и отец Александра Македонского, был убит своим телохранителем после того, как велел воздвигнуть свою статую рядом со статуями двенадцати олимпийцев. Его смерть стала карой за гордыню и заклеймила число тринадцать печатью несчастья.
— Вау, да ты у нас гора мускулов и кладезь знаний.
Он фыркает.
— Всё равно мне не очень нравится, что мы связываем его с невезением. Он же такой крошечный, беззащитный и милый, — говорю я на октаву выше, почесывая котенка за носик.
— Ага, — бормочет Тим. — Черный кот, брошенный посреди полей, истощенный, с закрытым глазом, который первым встретил именно тебя. Я бы сказал, что нет никого более невезучего и подходящего под имя Тринадцатый.
Глава 57
ПОРЯДОК ХАОСА
Прежде, чем море, земля и небо, что всё покрывает, были, — природа была в целом мире однообразна. Хаосом звали её: нестройный и грубый порядок, тяжесть инертная лишь, разрозненных семена вещей, плохо в одну сложенных кучу. Овидий
Хелл
Прошло два дня с шестого подвига Ареса, и он исчез. Или, точнее, он не хочет, чтобы его нашли.
Мы искали его в квартире Тимоса, но тот отказался нас впускать. Оправдание было простым: Аресу нужно побыть одному и разобраться со своими проблемами. Мы все это понимаем, но невыносимо больно не получать даже короткого ответа на сообщения. Так же больно, как было видеть, как он исчезает в ту ночь, не оставляя вестей.
Зевс, Посейдон и Гера не знают покоя. Они снова и снова стучатся в дверь Тимоса, но результат почти нулевой.
Я стискиваю зубы и стараюсь дать ему время, потому что так правильно, хотя внутри мне хочется кричать как безумной.
Когда я выхожу из душа, я кутаюсь в большое полотенце и замираю, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале. Постепенно легкая дымка рассеивается, обнажая мелкие детали моего лица.
У девушки, которая смотрит на меня, залегли тени под глазами, губы обветрены, а во взгляде застыла тревога. Я не могу стряхнуть с себя это беспокойство.
Я просто хочу, чтобы он был здесь. Хочу видеть его улыбку и слышать одну из его дурацких шуточек, над которыми смеюсь только я.
Со вздохом я беру масло для волос Хайдеса и наношу на влажные кончики. Жить в одной комнате с Хейвен означает, что её парень время от времени проводит здесь ночь, и утром ему под рукой нужен готовый набор для ухода за волосами и кожей. Он и не заметит, что я немного стащила.
Сегодня я одна, поэтому выхожу из ванной, не одеваясь, прямо в полотенце. Когда я переступаю порог и заглядываю в гостиную, я едва не вскрикиваю от испуга.
Он здесь.
Арес прислонился к входной двери, словно пытаясь загладить тот факт, что вошел без стука.
Его руки скрещены на груди, голова опущена; на нем простая белая футболка с коротким рукавом, подчеркивающая рельефные мышцы.
Я не могу пошевелиться, парализованная волной облегчения. Но секунды идут, он молчит, и я начинаю чувствовать острое раздражение.
Я злюсь. Не из-за того, что он захотел побыть один, а из-за того, что он не соизволил хотя бы сказать, что он в порядке.
— Привет, Гений.
Звук его голоса заставляет мои колени едва ли не подогнуться от облегчения.
— Привет, — отвечаю я тоном, который должен дать ему понять, как сильно я раздосадована.
Он издает слабый смешок. — Делаю вывод, что ты на меня зла.
— С чего ты вз…
Он медленно поднимает голову и впивается в меня взглядом. У меня вырывается вздох изумления: я замечаю гематому на его лбу и внушительный пластырь на носу.
Повязки на нем нет: глаза потухшие и уставшие, но в зрачках горит какой-то странный огонек, и я никак не пойму, что это.
Его взгляд на несколько секунд задерживается на моем лице, а затем опускается ниже, лаская всю мою фигуру. Он смачивает губу языком и прикусывает её, не в силах оторвать глаз от моего обнаженного тела, прикрытого лишь полотенцем.
Внезапно мне хочется послать к черту все вопросы, которые я собиралась задать, и поддаться желанию, написанному на его лице. Я откашливаюсь.
— Что с тобой случилось?
— Я завел кота. Его зовут Тринадцатый.
Я на мгновение теряюсь от этой новости. Уж точно это не первое, что я ожидала услышать после двух дней отсутствия и после того, как он увидел смерть своей матери.
— Ты мог бы сам предупредить, а не перепоручать всё Тимосу.
— Хелл, я тебя л…
— Ты ни разу не ответил. Мог бы хоть смс прислать: «всё ок, оставьте меня одного, я в безопасности».
— Я тебя л…
Я снова его перебиваю.
— Ты обещал, что не будешь меня отталкивать. Говорил, что ты слишком эгоистичен, чтобы держать меня в стороне, в безопасности.
